Приручая Серафину - Джиджи Стикс

Я не настолько близок с ней, чтобы объяснять правду. Она предана Антону, а Антон бывший куратор Серафины.

— Хорошо. Подожду, пока клиент перезвонит.

Рита кладет трубку.

Ноздри раздуваются. Самсон Капелло смеет называть Серафину своей сестрой. Мужчины не насилуют и не держат родных женщин прикованными к стене, как собак; они их защищают.

При мысли о своей сестре сердце щемит привычной болью. Болью от того, как они все смотрели на меня: ужас и отвращение, когда я выстрелил ее насильнику в голову.

Когда Антон увез меня, он помог семье переехать в другой штат. Я их нашел, но они не захотели ни говорить со мной, ни даже видеть. Я потерял их навсегда, потому что больше не мог стоять в стороне и смотреть, как этот ублюдок их калечит.

Серафина не такая. Она не отшатывается от смерти и крови. Она в них расцветает, может, даже слишком, но она единственная, чья душа одновременно чиста и запятнана так же, как моя.

Я встаю и иду к двери.

Я защищу Серафину от ее врагов и от всех, кто посмеет тронуть ее хоть пальцем. И начинаю прямо сейчас: с одного из ублюдков, которые помогли убить ее мать.

ГЛАВА 36

СЕРАФИНА

Я не могу ни есть, ни спать, ни думать о чем-то, кроме того, что Самсон жив.

Если он решит, что я причастна к смерти его семьи, то наконец выполнит свою угрозу и убьет Габриэля. Прямо сейчас Самсон может допрашивать брата, резать его по кусочкам, мстя за свое горе.

Эти мысли кружатся в голове, смешиваясь с картинами, где отец раз за разом вырывает печень Габриэлю в наказание за мамину измену. Я лежу неподвижно, как труп, пытаюсь выжечь мозг дотла, но это все равно что драться с ветром.

Лерой стоит в дверях спальни. Я чувствую его взгляд на себе, но упрямо не шевелюсь. Он должен был уничтожить всю семью, а самый отмороженный из них до сих пор дышит. Я не знаю, что сейчас к нему чувствую. Он вытащил меня из подвала, и я хочу злиться, но злость не приходит.

Самсон и раньше был чудовищем, а после того, как я откусила ему член, и он сгнил, стал совсем невыносимым. Если бы не отец и Грегор, он бы медленно резал меня, пока я не начала бы молить о смерти.

Лерой вздыхает и уходит, тихо закрывая дверь.

Глаза распахиваются, я смотрю в темноту. Завтра я заставлю Лероя отпустить меня на охоту. Каждая минута, которую Самсон живет, это минута, когда Габриэль может умереть.

Часы тянутся. Небо из черного становится индиговым, потом синим, и наконец солнце бьет в глаза. Я лежу на спине, все веселье клуба выжжено без следа, и лихорадочно прикидываю, как добраться до Самсона.

Трудно. Лерой снова включил режим сверхзащиты и вычистил квартиру от всего острее столового ножа. Входная дверь заперта, балкон слишком высоко. Он явно думает, что я сбегу искать Самсона сама.

От такой зависимости кожа чешется. Он двигается слишком медленно, прогресса почти нет. Мы должны быть уже там: вышибать двери, разбивать черепа, взрывать дома, пока не найдем Самсона, охранников, что насиловали маму, и того, кто держит Габриэля.

Дверь открывается. Лерой заполняет проем, на нем черная толстовка, темные джинсы, он готов к делу. Я сажусь, сердце колотится.

— Мы не можем просто сидеть и ждать, — голос срывается. — Самсон где-то там, наверное, уже пытает Габриэля. Надо искать…

— Идем со мной.

Он разворачивается и уходит в гостиную.

— Куда мы? — я выскакиваю с кровати.

— Я нашел одну из твоих ниточек, — Лерой идет к двери. — Он уже ждет нас внизу.

Сердце пропускает несколько ударов. Я бегу за ним: из квартиры, в лифт, вниз, в подземный паркинг. Он выводит меня во двор, где стоят мусорные баки. Там стоит бронированный фургон, почти такой же, на котором он и Мико уезжали из особняка.

Лерой открывает боковую дверь и жестом приглашает внутрь. Внутри темно, только тонкая полоска света из верхней отдушины падает на стены и пол, затянутые прозрачной пленкой.

В глубине, привязанный к стулу, сидит толстый мужчина в синих трусах, майке-безрукавке и черном мешке на голове.

— Кто это? — шепчу я.

Лерой заходит следом и закрывает дверь.

— Узнай сама.

Пульс бьется в ушах. Это точно не Самсон: старше, волосатее, жирнее.

Я срываю мешок и смотрю в бессознательное лицо одного из тех ублюдков, что приходят ко мне в кошмарах.

Хулио Катания. Тот, кто прижал маму к отцовскому столу, обхватил ее горло мясными лапами и долбил, пока она не обмякла.

В ушах снова крики той ночи, мамины вопли о пощаде, моя трусливая возня, всхлипы в трубку 911.

— Где ты его нашел? — голос дрожит.

— Долго копали, пришлось задействовать долги, — тихо отвечает Лерой. — Нашел в летнем доме его сестры. Съездил и забрал, пока ты спала.

— Он под наркозом?

— Просто вырубил ударом.

Я отвожу руку и даю такую пощечину, что звук отдается по всему фургону. Голова Хулио дергается в сторону, он морщится.

— Какого… — бормочет он, глаза еще закрыты.

Вторая пощечина, отдача бьет до локтя.

Хулио открывает глаза и сверлит меня взглядом. Пока спокоен. Еще не узнал. Еще не понял, что живым отсюда не выйдет.

— Я думала о тебе каждый день последние пять лет.

Его глаза расширяются, и я вижу, что он не помнит. Даже не вспоминает, что сделал в ту ночь. Видимо, потерял счет женщинам, которых насиловал и убивал.

— Кто ты такая? — хрипит он.

— Не помнишь? — я наклоняюсь ближе, кровь в венах закипает.

В ушах стучит так, что едва слышу его частое дыхание. Скрежещу зубами, провожу пальцем по его щеке, наслаждаясь тем, как он дергается.

— А Эванджелин помнишь?

Узнавание вспыхивает в его глазах, за ним чистый ужас. Он начинает вырываться, раскачивает стул, пытается опрокинуться.

Я скалюсь.

— Я придумала сотню способов расплатиться за то, что ты с ней сделал.

— Это не я! — он мотает головой. — Был приказ! Фредерик…

— Фредерик мертв, а ты здесь получишь и его долю, и свою.

Взгляд Хулио мечется к Лерою, то ли ищет мужской солидарности, то ли совсем сошел с ума. Лерой и пальцем не пошевелит, чтобы помочь этому насильнику после всех трудов, что он потратил, вылавливая его.

Лерой