Обитель - Клэр Кент

— Джимми…

— Я думал, что все наладилось. Ты вела себя так, будто у нас снова все хорошо, — он настойчиво проводит пальцами по голове. — Но ты просто притворялась. Весь день ты только притворялась.

Его дыхание становится более шумным. Более прерывистым. Он сосредоточен на точке в воздухе за моим плечом.

— Джимми, пожалуйста, все не так. Не преподноси все в таком плохом свете. Я просто пыталась сделать так… чтобы…

— Чтобы что? — он резко встречает мой взгляд. Свирепо. — Чтобы одурачить меня? Заставить меня думать, что все в порядке, когда это не так?

— Нет! Все хорошо, — я так расстроена его гневом и болью, которую чувствую за ним, что снова готова расплакаться. — Все правда хорошо. Я просто слишком эмоциональна или что-то в этом роде. Пожалуйста, не злись.

— А как, черт возьми, я должен реагировать? Я продолжал верить тебе, пока ты водила меня за нос, как марионетку.

— Нет! — слово вырывается само собой. — Нет, Джимми, ничего подобного. Я не пытаюсь тебя использовать. Я бы никогда этого не сделала. Я просто пытаюсь сделать тебя… сделать тебя… — по какой-то причине последнее слово не произносится. Возможно, я могу предсказать его реакцию на это.

Он все равно знает.

— Сделать меня счастливым? Вот что ты пытаешься? Притворяться, чтобы я был счастлив, хотя ясно как день, что ты сама несчастна?

— Я…

— Перестань мне врать! — он не кричит, но голос у него громкий и грубый. Авторитетный.

Этот звук, как всегда, заставляет меня замолчать. Я все еще совершенно голая, и мне это не нравится, поэтому я сползаю с кровати, хватаю одну из больших футболок Джимми и натягиваю ее.

Беспомощно дрожа, я стою рядом с кроватью, прижимая руки к груди.

— Пожалуйста, не злись.

Он изучает мое лицо и тело взглядом, отчаянно пытаясь понять, о чем я думаю. Должно быть, он что-то увидел, потому что выражение его лица — да и вся его манера держаться — застывает. Он спрашивает хриплым шепотом:

— Ты боишься меня, Хлоя?

Ужас в его тоне невыносим для меня. Из моих ноющих глаз текут слезы.

— Нет. Нет, конечно, нет. Я знаю, ты никогда не причинишь мне вреда.

— Но ты чего-то боишься, — он все еще смотрит на меня. Все еще неподвижный, с тем невыразимым холодом, который сковал его. — Чего ты боишься?

Я открываю рот, чтобы возразить, но не нахожу слов. Я так больше не могу. Я не могу лгать ему — не после того, как моя ложь причинила ему такую боль. Но я также не могу сказать ему правду.

Я потеряю все.

— О, Господи, бл*дь, — хрипит Джимит после долгой, напряженной паузы, и на его лице проступает мрачное озарение. — Ты думаешь, я тебя выгоню.

Я обнимаю себя крепче и издаю хныкающий звук. Я никак не могу сдержаться.

Он неуклюже спешит встать с кровати. Он пытается подняться, но ноги его не держат. Он резко садится на край кровати.

— Ты правда так думаешь, да? Что если ты не будешь все делать правильно и не будешь постоянно радовать меня, я просто выгоню тебя, — он смертельно побледнел под своей бородой.

— Не совсем… — я обрываю себя на полуслове, потому что правда очевидна.

Это именно то, во что я всегда верила.

И я всегда верила в это, потому что это правда. Как это может не быть правдой?

Эта самоочевидная истина обрушивается на меня в очередной раз, и вместе с ней приходит приступ защитной реакции и вспышка гнева.

— А что еще я должна думать? Этим я не оскорбляю тебя и не говорю о тебе какие-то гадости. Такими мы были с самого начала. Вот что это такое. Мы не какая-то романтическая пара, и не притворяйся, что мы ей являемся. Мы… Это… Это… взаимовыгодное соглашение. Ты даешь мне пищу, кров и защиту, а я забочусь о доме и делаю тебя счастливым. Разве мы не такие? Почему ты вдруг так шокирован и оскорблен этим?

Он моргает, явно сбитый с толку моим вызывающим тоном. Он все еще бледен и ошеломлен. Его взгляд внезапно опускается в пол.

— Я думал… Я думал…

— Что ты думал? — мой голос срывается на последнем слове, потому что в нем почти — почти — чувствуется надежда.

— Я думал, что нравлюсь тебе, — бормочет Джимми. Он все еще не смотрит мне в глаза.

— Ты мне действительно нравишься! Ты был так добр ко мне, и я старалась показать тебе, как сильно я тебя ценю. Но это не меняет того, насколько шатким является мое положение здесь. Это хорошая… хорошая договоренность. Но у тебя здесь гораздо больше власти, чем у меня. Это твой дом. Твое сообщество. Твои люди. Если у нас не сложится, как ты думаешь, кого вышвырнут на улицу?

В его глазах снова тревога, но все еще боль.

— Ты думаешь, я такой монстр?

— Дело не в том, чтобы быть монстром. Это всегда было частью соглашения. И я изо всех сил старалась быть той, кем ты хочешь меня видеть, чтобы соглашение продолжало работать. Но ты не должен быть настолько шокирован, что иногда это означает не.… не показывать тебе каждую частичку меня.

Я не могу поверить, что сказала все это. Что я выболтала так много того, что всегда оставалось невысказанным между нами.

Но я не ошибаюсь. Я знаю, что я не ошибаюсь.

Джимми — тот, кто ведет себя неразумно. Он не может просить кого-то стать его женщиной в практическом смысле слова, а потом вести себя грустно и озадаченно, когда она, наконец, облекает эту сделку в слова.

Он смотрит еще какое-то время. Слишком долго. Затем на него находит какое-то понимание. Я вижу, как это происходит. Но это не умиротворение и не принятие. Это холодное, безрадостное осознание.

— Понятно, — бормочет он, снова опуская взгляд в пол. — Я понял.

Я облажалась. Я действительно облажалась.

Он выглядит напряженным. Замкнутым.

Сломанным.

И это моя вина. Только моя. Он никогда не был таким, пока я, наконец, не сказала ему правду.

Мне следовало промолчать. Так всегда, всегда безопаснее.

— Джимми, мне так жаль, — в моем голосе слышится рыдание, которое не прерывается. — Я не хотела…

— Я знаю. Я понял. Я понимаю.

— В этом нет ничего личного. Ты ведь понимаешь это, не так ли? Я знаю, что ты хороший человек, и ты был так добр ко мне. Но это не то же самое, что и… что