Обитель - Клэр Кент

Я не слушала, что происходит с музыкой, но они, должно быть, заметили, что у Мака действительно хороший голос, и попросили его спеть. Он поет песню о любви, которую я помню по радио с детства. Она невероятно трогательная и пронзительная, и случайная болтовня на заднем плане полностью затихает.

Я не могу не задаться вопросом, любит ли Мак кого-нибудь, и если да, то почему кажется, что у него разбито сердце.

Может, дело в песне. В конце песни он одаривает нас своей обычной улыбкой.

Грета предлагает ему спеть еще, а Мак спрашивает, какие пожелания у них есть.

Я не обращала особого внимания на его спутников — их зовут Кэл и Рэйчел — но, несмотря на разницу в возрасте, они явно пара. Они вместе сидят на земле, прислонившись к стене ближайшего флигеля. Кэл обнимает ее одной рукой. Она наклоняется к нему.

Рэйчел спрашивает:

— Ты можешь спеть что-нибудь для Дерека? Он был…

— Сыном Кэла, — Мак встречается взглядом с другим мужчиной через костер и кивает. — Я знаю.

Я не в курсе никакой предыстории, но это кажется довольно очевидным. У Кэла был сын, и он его потерял.

Каждый из нас кого-то потерял. Некоторые из нас потеряли всех.

Такова реальность мира после Падения.

Мак прочищает горло. Наклоняется и что-то шепчет Джимми. Затем Джимми играет первые такты песни, которую я узнаю, но не могу сразу назвать, потому что я так давно ее не слышала.

Это «Amazing Grace». (популярный религиозный гимн, — прим. пер)

Слова возвращаются ко мне, как только Мак начинает петь.

Некоторые другие поют вместе с ним тише, но его чистый, мощный баритон перекрывает все остальные голоса.

И это завораживающе. Красиво. Сокрушительно. В вечерних тенях и мерцающем свете камина знакомые слова о любви и надежде, о спасении и исцелении приобретают почти горько-сладкую остроту.

Такое чувство, что это разбивает мне сердце.

Я не могу сдержать слез, и я не единственная. Миссис Хёрли шмыгает носом и вытирает глаза. По щекам Рэйчел текут слезы, пока она сжимает руки Кэла.

Я даже не уверена, как описать, насколько это сильный момент. Как будто теплый, насыщенный, проникновенный голос Мака, когда он поет песню, наполненную верой и историей, каким-то образом воплощает мир таким, какой он есть сейчас. После Падения. Разбитость. Утрата. Нестабильность. И слабая ниточка надежды, которая все еще удерживает нас вместе.

Для меня это слишком. Когда в последнем куплете он доходит до образа светлого, сияющего будущего, я начинаю задыхаться.

Мгновение или два я пытаюсь проглотить это, но не могу. Я не могу. Я вскакиваю на ноги и спешу прочь из круга света от костра. Когда я оказываюсь достаточно далеко, я, наконец, разражаюсь слезами, но они душат меня. Абсолютно душат.

Я снова задыхаюсь. Падаю на колени. Рыдаю в болезненных спазмах, пока меня снова не начинает рвать.

Где-то в ходе этого я смутно осознаю, что кто-то еще подходит ко мне сзади. Опускается на колени рядом со мной. Убирает выбившиеся пряди волос назад, чтобы они не запачкались рвотой.

Это Джимми. Я не вижу ничего, кроме земли перед собой, но знаю, что это он. Когда меня наконец перестает тошнить, я разражаюсь беспомощными слезами.

Он оттаскивает меня от того места, где меня вырвало, и притягивает к себе на колени. Он держит меня, пока я кашляю, отплевываюсь и плачу прямо ему на рубашку.

Долгое время он ничего не говорит. До тех пор, пока я, наконец, не успокаиваюсь и не обмякаю в его объятиях.

Мне нужно сесть, но я не уверена, что смогу.

Я так невероятно слаба.

И опустошена.

— Ты все еще больна? — спрашивает Джимми хрипло, как будто его голосовые связки отвыкли работать. — Я думал, тебе становится лучше.

— Я не больна, — я снова начинаю дрожать. Прячу лицо.

Как долго я еще смогу скрывать, что на самом деле со мной не так?

— Тебя вырвало, — бормочет он обеспокоенно и почти растерянно. — Это было просто от того, что ты расстроилась?

Я не могу унять дрожь. Я не могу оторвать лица от его футболки. Мягкая ткань и крепкая грудь под ней кажутся такими знакомыми на ощупь и пахнут так хорошо.

Через минуту Джимми мягко отстраняет меня. Обхватывает мою голову обеими руками и смотрит на меня сверху вниз. Еще не совсем стемнело, но уже сумерки. Но я знаю, что он все еще видит меня.

— Хлоя, скажи мне, что происходит? Я знаю, что мы поссорились, но должно быть что-то еще. Ты болеешь уже больше недели. И ты выглядишь такой уставшей, и продолжаешь плакать и расстраиваться, чего раньше никогда не случалось… и… — он резко втягивает воздух и замолкает.

Я моргаю, глядя на него снизу вверх, и вижу, как на его лице сменяют друг друга эмоции. Тревога. Разочарование. Осознание. Надежда. Волнение. Путаница. Ошеломляющая боль.

— Ты…? Хлоя, ты…?

Я опускаю глаза и киваю. Я уже никак не смогу хранить это в секрете.

— Что… Почему ты мне не сказала? — теперь Джимми охрип еще сильнее. В его голосе звучит боль.

— Я не знала… Я не была уверена, как именно… Я была напугана, — я прикусываю губу, жалея, что у меня нет ответа получше.

— Почему ты…? — он обрывает свой собственный вопрос. Я чувствую его отстранение еще до того, как вижу это по его позе и выражению лица. — О. Я понял. Рождение ребенка не входило в нашу сделку, так что ты подумала… Что? Что я выгоню тебя и ребенка?

Это абсолютная правда, но в его устах это звучит так ужасно. Джимми отпускает меня, и я крепко прижимаю руки к груди, пытаясь унять дрожь.

— А что я должна была подумать? Ты всегда вытаскиваешь перед тем как кончить. Ты ни словом не обмолвился о наших совместных детях. Ты никогда не говорил ничего такого, что заставило бы меня подумать, что ты этого хочешь. Ты никогда по-настоящему не открываешься мне, даже когда я тебя о чем-то спрашиваю. Что я должна была подумать? Почему ты ведешь себя так, будто я предала тебя? Все это время я просто пыталась следовать условиям нашей сделки.

Он долго смотрит на меня, прерывисто дыша. Наконец он склоняет голову набок, закрывает глаза и бормочет:

— Ты права. Ты следовала нашей договоренности. Ты не предавала меня. Ты не сделала ничего плохого.

— Но тебе больно! Я причинила