Школа. Никому не говори. Том 4 - Руфия Липа

всегда её пугал, а теперь женщина за жизнь и здоровье Вероники серьёзно опасается. Семья Удальцовых уважаемая, входит в общешкольный родительский комитет. Так что с этого дня ты переведён в другой класс, но если ещё раз подойдёшь к девочке или к её брату, даже просто начнёшь разговор, мне придётся тебя исключить. Драчунам и разбойникам здесь не место. Родители Вероники и Виктора пообещали при малейшем чихе завести уголовное дело. Так что держись подальше… Да! Имир переведён вместе с тобой – скучно не будет.

«Скучно и не было, придурок старый! Имир лежал в больнице, весь перемотанный бинтами, смотрел в пустоту и упорно молчал, как бы я ни пытался его разговорить. Дома меня все ненавидели: мама постоянно плакала, отворачивалась, едва я появлялся; папа смотрел как на пустое место. Меня перестали звать к столу, интересоваться делами, встречать, будить в школу. Всем стало всё равно —вычеркнули, как сломавшуюся бесполезную хрень. В мою комнату даже младшие сёстры заходить избегали. Пешком под стол ходили, а будто понимали! А в новом классе… Да плевать в то время хотелось мне на новый класс!» – Сэро облокотился о столешницу и задумчиво уставился в окно. Обожжённая кожа беспокоила, но воспоминания купировали эту боль, делая её в сравнении с душевной тревогой ничтожной помехой.

– Чего сидишь мёрзнешь, дурачок? – наклонился к ребёнку, сидевшему на лавочке, освещённой тусклым светом лампы подъездного козырька, сосед с первого этажа. – Конечности небось отморозил! Девять вечера на дворе – стужа под двадцать градусов! Иди в хату грейся!

– Не пойду.

– Чего?.. Мамку расстроил?.. Ну бывает! Она простит!

– Не простит. Мне там не рады.

– Ишь ты! – мужик внимательно осмотрел пацана. – Всю ночь здесь будешь торчать?

– Буду, – буркнул малец.

Сосед задумался. Мелкого оставлять на морозе нельзя – упёртый, из вредности долго сидит. Обморожение получит – родители проблем не оберутся.

– Пошли лучше ко мне, а?.. Чаем напою. С конфетами. Меня Захар Степаныч зовут!

– Знаю. Вы, дядя, с зоны недавно откинулись! – бесцеремонно брякнул Ибрагимов.

– Бу-ха-хах! – разразился натужным сиплым смехом мужик. – Считай знакомы! Идём, пока кокушки не отвалились!

Пацан поднял внимательный взгляд на соседа, немного подумал, а потом согласно кивнул.

– Значит, говоришь, больше им не сын? – поинтересовался Захар Степанович, наливая укутанному в несколько шерстяных одеял школьнику чай. – Что ж ты натворил?

– Брата чуть не угробил.

– Ты из цыганской семьи, что на третьем этаже живёт? Так это твой брательник чуть не сгорел?

Сэро, расстроенно шмыгнув носом, отвернулся.

– Не ты ж его подпалил, а какие-то ублюдки! Получилось нехорошо, но уж что есть то есть. Никуда не денешься. Старшие испужались, что сына хоронить придётся, вот на тебе и оторвались. Не со зла, а от безысходности. Как разберутся – сразу приголубят!

Мальчишка, неверяще посмотрев на соседа, ничего не ответил. Из чёрных глаз покатилась пара одиноких слезинок – Сэро их быстро вытер и укутался в одеяла потеплее.

– Посиди у меня, погрейся и топай к себе. Тебя наверняка уже потеряли.

– Можно у Вас остаться?

– А что мама с папой подумают?

– Ничего. Они не заметят! Отец сказал, что в семье такой сын не нужен, что от меня вреда больше, чем пользы! Что это я устроил драку, а, чтобы оправдаться, спёр на невиновных, братишку подставил! Меня в квартире будто нет: все отворачиваются и молчат! Обращаюсь к старшему брату, к сестре, родителям, а они делают вид, что не слышат… Не хочу туда!

Мальчик отвернулся к ободранной стене, не удержался и заплакал.

– Ну, будет! – Уголовник погладил ребёнка по кудрявой голове. – Как же вы так попали?

«Степаныч оказался единственным, кто меня выслушал. Я ему рассказал про подставу от подруги, как отмазал её и Витьку батя-мусорок, а он мне – про долю воровскую. Мужику было чем поделиться: жизнь, будь здоров, побила! Особенно из-за женщин».

– Все бабы, милок, стервы! – задумчиво произнёс Захар, встал с места и взволнованно заходил по тускло освещённой комнате, вспомнив былые раны.

Cэро, забежавший после уроков погостить, внимательно посмотрел на него.

– Из-за одной сучандры на двенадцать лет загремел! Подставила ведьма! Продалась менту-любовнику! Менты – это плохо. Бабьё – ещё хуже. Нельзя давать бабам фору, нельзя подпускать близко. Сядет верхом, опомниться не успеешь – и кастрирует! На сопли пустит! Бабы стоят дёшево, и им всего мало: жадные до побрякушек, шмотья, сладких слов, ресторанов и курортов – любую можно на что-нибудь купить! Высосут тебя, обдерут до ниточки, оставят с голой сракой! Бабы должны, сынок, знать своё место – иначе никак! Вот ты – мелкий сопляк, а жизнь уже научила. Будешь топтать землю да помнить горький урок. Но, пацан, смотри: напрямую с ментовскими выродками не связывайся! Тем более предупредили, едва сучонку чутка придушил. Вижу по зенкам – нутро мстительное! Не отыграешься – жить спокойно не будешь.

– Что же делать?

– Башкой чаще думай, дурак, а не стручком! Да не верь на слово никому. Особенно девкам.

Школьник согрел душу и повадился заседать у Захара Степановича семь дней на неделе. Бросил театральный кружок и бальные танцы, но в спортсекцию ходить не прекратил, решив намеренно проигрывать всем без разбору. Тренер ругался, но пацану было плевать. Он наблюдал, как Удальцов Виктор за неимением равных выиграл городские соревнования, потом вышел на округ.

– Мамка тренеру все уши проела! – поделился шёпотом с Ибрагимовым в раздевалке один из приятелей по секции.

– О чём?

– Чтобы тебя выгнали из спортшколы! За драку. Типа цыгане – грабежи и поножовщина в крови, на руку нечистые… Мол, у Вити деньги и вещи пропадали! Тренер молодец, послал её культурно! Он надеется, что ты очухаешься, на ноги станешь да начнёшь заниматься в полную силу, а то от мудозвона Витька всем тошно!

Сэро хмыкнул, но не ответил. Он перешёл в другую спортшколу, где продолжил тренироваться, не особо высовываясь.

«Когда я был удобен, никто в семейке твоей, Вероника, на мои корни не смотрел. Как поперёк горла встал – дерьмо полилось! Эх, Имир, стоило тебя послушать!»

Отличника выписали. Изрядно похудевший мальчик потихоньку двигался по квартире, насколько позволяли заживающие раны, старался обслуживать себя сам, но с братом так и не заговорил, как, впрочем, и с остальными домашними. Имир упорно молчал, и родственники начали серьёзно нервничать, переживать за психическое состояние пострадавшего, не замечая, как мучается его отвергнутый близнец.

Когда Сэро спустя два месяца молчания отчаялся вконец, решив, что для брата не существует, морально устав в часовых монологах рассказывать обо всём, что происходило вокруг, Имир откликнулся.

– Сиди на жопе ровно, – сиплым голосом, прокашлявшись,