Северный роман - Полина Вишневская

В этот момент дверь открывается.

Мы синхронно оборачиваемся.

Родион входит, закрывает за собой. Волосы зачёсаны, рубашка облегает плечи, джинсы подчёркивают ноги, ботинки начищены.

Дыхание перехватывает. Я люблю его. И, кажется, никогда не забуду.

— Родион, — выдыхаю я, как идиотка. — Что ты здесь делаешь?

— Можно войти?

— У нас девичник.

— Не задержу.

Он проходит, опирается о стойку — с той самой хмуростью, в которую я влюбилась.

— Не слышал? Девичник.

— Сказал: недолго. Повторять не буду.

— Пришёл грубить? Тогда молодец.

Я медленно хлопаю в ладоши.

— Всё та же саркастичность.

— Сарказм за неделю не исчезает. Его вытравить — работа долгая. Сердце ты разбил, а характер — нет.

Его взгляд смягчается.

Ника шепчет:

— Отлично.

— Спасибо, — отвечаю я, прикрывая рот ладонью.

— Шедевр, — добавляет она, запрыгивая на стойку.

Родион проводит рукой по подбородку, переводит взгляд:

— Зрители весь разговор будут?

Я поворачиваюсь к Нике:

— Он спрашивает, останешься ли ты.

— Никуда не уйду. Мне нравится, как ему неловко.

— Мне не неловко, — пожимает он плечами. — Я готовлюсь к колкостям.

— Скажи, что он осёл.

— Она уже говорила, — усмехается он.

Я хмурюсь — не понимаю, к чему он ведёт, но раздражение нарастает.

— Я не с тобой говорила, — шипит Ника. Потом мне: — Давай, скажи.

Я скрещиваю руки:

— Мы с Никой обсудили и решили: ты микро-ребёнок.

— Принял к сведению, — равнодушно отвечает он. — Закончили детский сад? Поговорим нормально?

— Детский сад? — взвизгиваю я. — Ты психанул, когда я зашла к тебе. Я раковину искала, а не твои секреты. Боже, можно подумать, я у тебя коллекцию порно нашла.

— Реакция была лишней, — вставляет Ника.

— Верно, — кивает он. — Я сорвался на Вере. Нужно было наоборот — к ней прийти.

Поддержка?

— За что? — спрашиваю я.

Родион отталкивается от стойки, подходит к двери, приоткрывает её и поднимает бумажный пакет — видимо, оставленный снаружи.

Возвращается, протягивает мне.

— Это тебе. Я сделал это до того, как всё испортил. Думал, заберёшь на открытии.

Прощальный подарок. Почему-то кольнуло. Почему я ждала другого?

Беру пакет.

— Спасибо. Отправлю открытку. — Киваю на дверь. — Мы с Никой пирог едим.

— Распакуй.

— Оставлю на потом.

— Распакуй. Сейчас.

— Думаю, он настаивает, — шепчет Ника.

— Знаю, чего он хочет, — огрызаюсь я. — Ладно.

Срываю бумагу, запускаю руку внутрь, нащупываю что-то круглое.

Вытаскиваю — дыхание сбивается.

Кувшин. Ручной работы, глазурованный — белый с розовым градиентом. Красивый.

А на боку… коровы Онеги?

— Хотел напомнить, что ты сделала для этого места. Для моей семьи, — тихо говорит он. Уверенность в голосе сменяется неловкостью.

— Он… прекрасен, Родион.

— Спасибо.

Он делает шаг ближе, приподнимает мой подбородок. В глазах отражаются мои слёзы.

— Тот звонок утром… это родители. Не отпуск, как сказали. Москва. Врач. У отца рак костей.

— Боже… — выдыхаем мы с Никой одновременно.

Ника тут же спрыгивает.

— Я вас оставлю. — Уходит на кухню.

— Присядем? — спрашивает он.

Я киваю и опускаюсь за столик.

— Отец поправится? — сжимаю кувшин сильнее.

Он сглатывает, опускает взгляд.

— Хотел бы сказать «да», но… осталось всего несколько недель. Есть сиделка, я только что говорил с ней, она объяснила, что будет дальше.

— Родион… мне так жаль. Как ты?

— Это заставило меня поговорить с отцом. О том, о чём мы никогда не сможем поговорить. Спасибо за эту неделю. За всё. — Он касается кувшина. — Но из-за этого я пропустил важное… Хотел отдать его в день открытия, но не пришёл. Забыл.

— Родион, у тебя были дела важнее, чем моя кофейня.

— Не важнее. Прости, что был рядом не всегда. Что ты была одна… Меня от этой мысли просто выворачивает.

— Всё в порядке, — вру я, не желая его добивать.

— Нет, не в порядке.

Он проводит рукой по волосам, словно пытаясь собраться с мыслями.

— Вера… Я столько всего должен был сделать, но всё испортил.

— Родион…

— Дай мне договорить.

Он смотрит на меня так, что я теряю дар речи.

— После того, как не стало Коли, всё пошло наперекосяк. С отцом — разлад, с мамой — через силу, друзья… всё мимо. Я чувствовал, что застрял. Каждый день был как день сурка.

Пауза.

— А потом появилась ты. Вихрь, блондинка, язва. Дразнила, выводила. Называла меня Хмурым Карелом.

Я не могу сдержать улыбку, хотя сердце начинает биться быстрее.

— Но ты… Ты оживила меня, Вера.

Он берёт мою руку, и в его глазах я вижу что-то хрупкое, почти отчаянное.

И я теряюсь.

— Я люблю тебя, Вера, — тихо говорит он, и его голос дрожит. — Даже не знаю, когда это произошло, но я рад.

Его пальцы сжимаются крепче.

— Ты вытащила меня из болота, научила снова дышать.

Он кашляет, словно пытаясь справиться с эмоциями.

Тот день, когда я накричал на тебя… Не знаю, что на меня нашло. Внутри всё кипело, я был слишком гордым, злым и слепым, чтобы заметить, что всё неправильно. Мне нужно было просто проветрить голову. Сейчас я на грани, но отец сказал: «Не теряй». Он прав. Такая любовь бывает раз в жизни, и я не отпущу тебя без боя. Не улетай в Москву, останься. Ты нужна мне — всегда, везде, рядом.

Я моргаю, и слёзы сами катятся по щекам. Он любит меня. Это не сон, это правда. Этот человек, которого я считала самым упрямым и независимым, показал мне, кто я есть, и доказал, что я важна. Он любит меня. Улыбка пробивается через дрожь на губах. Он мягко стирает слёзы, глядя на меня с тревогой и нежностью.

— И я люблю тебя, Родион, — дрожащим голосом говорю я. — Даже не знаю, когда это началось, но я счастлива.

— Останешься, зайка? — его голос звучит почти умоляюще.

— Конечно, останусь! — Ника выбегает из кухни и обнимает меня, а я смеюсь. — Из-за тебя хотела уехать, болван. Но теперь у меня нет никаких отговорок.

Она крепко обнимает меня, почти забираясь на колени.

— Люблю тебя, Ника, — смеюсь я. — Но может, хватит?

— Ой, прости, — хихикает она. — За стресс и подругу, которую чуть не увезла. Должен кувшин.

Он улыбается:

— Прости, Ника. Сделаю тебе пару с Савелием.

— Вижу, как ты выкрутился. Хитер. — Она отходит к двери. — Буду следить за тобой.

Дверь хлопает. Родион подвигается ближе.

— Так останешься?

— Зависит от тебя, — улыбаюсь. — Если останешься, наденешь карельские штаны?

— Всё, что хочешь, зайка. Лишь бы с тобой быть.

Я встаю, ставлю кувшин и сажусь к нему на колени. Его ладони ложатся на мою спину, мои — на его лицо.

— Никуда не хочу, — шепчу, прижимаясь к нему. — Люблю тебя.

— И