Жестокий Муж. Вернуть (Не) Любимую Жену - Анна Гур

— Какие именно?! — вновь сухой голос отца.

— Скорее всего… у вашего сына не будет детей… дело в том, что влияет…

— У него что, вставать перестанет?! Вы мне его че, евнухом сделали?!

А вот тут отец голос поднимает, и вся палата наполняется зловонным смрадом чужого страха…

— Нет-нет, что вы! Просто… могут быть последствия именно в качестве сперматозоидов… дело в том… это научно доказанный факт… и… бесплодие…

— Короче, доктор, ты мне сейчас втираешь, что у Игоря детей не будет?!

Отец просто вышел. Хлопнул дверью — и все…

Последствия…

Слово, которое потом будет преследовать меня годами.

Когда я пришел в себя окончательно, мать зашла в палату на каблуках, красивая, чужая. Посмотрела на меня так, будто я испортил ей график и ей пришлось уделить между приемами и массажами время собственному сыну.

— Ну вот видишь, — сказала она, — все обошлось…

Не обошлось.

Через годы. Уже взрослым. Уже когда у меня были статус, влияние, власть. Когда имя Игоря Ветрова затмило имя собственного отца, врачи подтвердили приговор:

— Вероятность крайне низкая, — сказал один.

— Практически нулевая, — подтвердил другой.

— Детей у вас, скорее всего, не будет. Ничем не помочь…

Я проверялся еще. Менял клиники. Страны. Специалистов. Вердикт не менялся.

Это было… ожидаемо. Даже логично. Я принял все спокойно.

Как будто жизнь сказала:

«Хочешь быть зверем? Будь. Но продолжения у такого, как ты, не будет».

И, возможно… Это правильно…

Память возвращает меня туда, куда я обычно не пускаю себя.

Мне пятнадцать...

Дом все такой же чужой. А у меня кличка — Дикий…

Отец стоит в прихожей не один. Рядом с ним молодая яркая женщина. Взгляд холодный. Высокомерный. А чуть позади нее мальчишка. Худой. Темноволосый. Смотрит исподлобья, будто заранее знает, что здесь его не ждут.

— Это Даниил, — говорит отец так, будто представляет нового партнера по бизнесу, — он будет жить с нами.

Будет. Вот так вот. Решение, о котором информирует отец.

Мать молчит. Ее молчание будто пропитано ненавистью.

Я в тот день впервые понял, что иногда мужчины приводят в дом не только чемоданы. Иногда они приносят последствия своих безалаберных поступков...

Отцу было плевать…

На всех…

Ему было начхать, что наш дом становился полем боя, чем-то сродни великолепному веку, где каждая хочет поставить на трон собственного сына.

А мне тоже было по хрену. Я смотрел на мальчишку… на своего брата…

Даниил не плакал. Не просил. Просто смотрел на меня. Как зверек, которого уже однажды выбросили… и выбросят еще не один раз…

С тех пор я усвоил простую истину:

Семья — это не всегда родная кровь.

А кровь — не всегда это семья и защита.

Предают самые близкие, вонзают нож в спину… а потом ты оборачиваешься и тебя… добивают… пока ты глазам не веришь и не понимаешь, как можно было не заметить врага в овечьей шкуре…

Картина стирается так же резко, как появилась. Ее заменяет другая…

Кабинет. Передо мной еще тот слизень, который мечтает извернуться и для этого ничего не жалеет. Даже собственную дочь.

Тот разговор я помню до мелочей. Даже запах табака. Помню, как боров откинулся назад в кресле, сложил пальцы домиком.

— Вы получите все, Игорь Витальевич. Абсолютно… без вас… я не выстою… вы это прекрасно знаете, но и я вам нужен… у меня есть кое-что выгодное для вас, поэтому я предлагаю договор, который мы скрепим гарантом.

— Гарантом? — спросил, хотя ответ уже знал.

Мужик усмехнулся и кивнул:

— Да. Предлагаю. Мою дочь.

— Надо же… и ваша дочь согласна?!

— Ей фиолетово. Она ляжет под каждого, на кого укажу, и сделает все, что должна…

Аут.

Боров воспитал дорогую шлюху, готовую раздвигать ноги перед нужными людьми…

Это уже хуже проституции. В чем-то девки у трассы честнее. Они не скрывают свою суть за масками… порядочных дочерей из элитных школ… и университетов…

Так я думал… но потом… когда узнал Агнию… что-то щелкнуло…

Она была совсем другой… не той, что описал ее собственный отец…

И тут у меня еще один вопрос всплывает.

Почему же родной отец продал свою дочку зверю, да еще и сделал все, чтобы я считал Агнию конченой тварью…

Не вяжется…

Опять не вяжется…

Я знаю, кто я. Я принял. Смирился. Перестал надеяться.

Женщины, связи, сделки, брак без любви — все это было в порядке вещей…

И вот теперь…

Я смотрю, как Агния уводит дочь. Как малышка оборачивается.

Смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Без страха. Без осуждения. Просто… смотрит…

Забавная… похожа на мать…

И меня накрывает.

Глупо. Неуместно. Поздно.

Что-то тянется внутри, болезненно, остро, будто задевают старый, неправильно сросшийся перелом. Не к Агнии даже… хотя… и к ней тоже.

Скорее к этому маленькому существу, которое доверчиво сжимает материнские пальцы, которое только что жевало жвачку, болтало ногами и смотрело на мир так, будто впереди только радость и свет…

Хотя… я надеюсь, что у Иры так и будет…

Одергиваю себя от лишних мыслей. Мне не светит. Я это знаю. У меня не может быть детей.

Но когда Агния с дочкой уже почти скрываются из поля зрения, я машинально тянусь вперед. Беру со стола маленькую чашку. Детскую.

И салфетку, на которой осталась смятая жвачка — Ирина, Иришка… Ириска… выплюнула ее…

Держу в руках.

И вдруг ловлю себя на мысли, от которой перехватывает дыхание.

А если…

А вдруг…

Надежда… крошечная. Нелепая. Запретная.

Я тут же давлю ее. Рву. Ломаю. Как привык. Но она уже появилась. И, черт возьми, не уходит!

Надежда — еще та сука! Столько народа изломала…

Агния ушла, убежала, даже не обернулась…

Вот это бьет сильнее всего. Ее отстраненность. Ее холодное, окончательное «все между нами кончено», произнесенное без слов.

Я не двигаюсь. Даже не пытаюсь остановить Агнию с Иришкой. Потому что знаю: будет хуже. Для всех. Для меня в первую очередь.

Внутри глухой, звериный гнев. Такой, от которого темнеет в глазах и хочется что-нибудь сломать. Кого-нибудь.

Но я держу себя в руках. Я умею. Я всегда умел.

Официант что-то говорит, но я не слышу. В голове только одна мысль — навязчивая, липкая, как кровь врагов на руках:

А если она моя?

Я резко выдыхаю, сжимаю челюсти.

Нет. Стоп. Не так.

А если она не моя?

И я ловлю себя на шальной мысли, что… вот это страшнее.

Я смотрю на пустой стул, где сидела девочка. Маленькая. Хрупкая. С такими глубокими глазами…

Черт.

И мне кажется, что я схожу с ума…