Печать безумных. Безымянные - Екатерина Ивановна Гичко

властны другие, чем она сама. Ту жизнь, которую она с таким благоговением носила в себе, с такой радостью ждала, мог бестрепетно забрать кто-то другой, посчитавший, что её дитя недостойно жизни. И она не способна ничего изменить.

А-ара болела очень долго, сильно исхудала, поблекла и потускнела. Волчак назад вообще была близка к смерти. Душа настолько истерзалась болью, что девушка ночью выбралась из шатра и решила отдать ненужную ей жизнь речным духам. От слабости и дурномыслия заплутала и вышла к яме, где держали пленного крысака. Лихорадочное лопотание узника заставило её остановиться и прислушаться.

Крысак сидел в яме уже больше трёх волчаков. И-тона рассказывала А-аре о нём, пытаясь вызвать в ней интерес к жизни, и девушка знала, что это единственный выживший от большой группы изгоев, которая зачем-то забрела на юг Хоётора. Про крысаков ходили разные слухи, но хороших среди них не было. Шваль, отрицавшая благость Господ, порицавшая и хулившая их. Они не имели своей земли, жили очень бедно и скитались, гонимые со всех сторон. Разносили дурные болезни, были глупы, детей своих держали в глубоком невежестве.

Пленник бредил. Гниющие раны и скотские условия заточения подвели его к глубокому истощению. Страшно худой, заросший, в склизком вонючем рванье, с нечёсаными завшивевшими колтунами волос. В бреду он говорил на знакомом А-аре диалекте, на котором говорили и до сих пор говорят её предки, жившие в Арван-Ё.

Вперив горячечно сверкающие глаза в тёмную громаду Дома Духов, крысак трясущимися губами шептал:

— Сверзнется власть ваша… недолго вам, паскудам, пьющим нашу кровь, осталось! Сколько нас не бей, а мы выживем! Выживем! Вырвем игрушки из ваших детских ручонок…

Воля к жизни, которая распирала изъеденное лишениями и болезнью тело, так поразила А-ару, что она остановилась. Этот оборотень, заточённый в яму без всякой надежды на освобождение, вынужденный сидеть в собственных испражнениях, слышащий со всех сторон только ненависть и презрение, хотел жить больше, чем она.

А-ара всё же дошла до реки, но вверять себя духам уже не решилась. Набрала в башмаки воды и осторожно отнесла пленнику. В лихорадке тот не услышал тихого зова, и девушка поливала его водой сверху, стараясь попасть в раззявленный рот. А потом, опасливо косясь на Дом Духов, вернулась в шатёр, взяла уже подсохшую лепешку и опять вернулась к яме. Узник долго не реагировал на брошенную ему на колени еду, потом, будто сам не осознавая, что делает, нащупал дрожащими пальцами сухую корку и, засунув в рот, со стонами начал её обсасывать. Более А-ара не задерживалась, суеверно опасаясь, что Господа заметят её жалость к изгою и накажут.

Всю ночь она не могла спать, а утром встала возбуждённая и куда более здоровая, чем ложилась вечером. И-тона обрадовалась, что болезнь отступила, и отправила её наружу подышать воздухом. Сидя у шатра, А-ара впервые заметила пристальные, испуганные взгляды женщин становища и хмурые, оценивающие — мужчин. И-тона берегла её и не пересказывала слухи, но То-нии, которая неожиданно привязалась к младшей жене, ядовито посмеивалась над трусами, которые не имеют смелости ни заступиться, ни осудить.

Мир поменялся. А-ара смотрела и видела те же шатры, те же деревья, тех же оборотней. Но видела их уже иначе. Особенно оборотней. Раньше взор застилала наивная вера, что жизнь её будет радостна. Девушка была полна энергии, верила, что справится со всем. И окружающие казались ей хорошими и добродушными. Сейчас же девушка видела мрачных и уставших женщин и мужчин. Она стала замечать затаённый страх, высокомерие, глупость, жадность и злость. Посеревший мир начинал наливаться чернотой. Чувствуя, что воля к жизнь вновь слабнет и крепнет отчаяние, А-ара кустами пробралась к яме.

Днём пленник большую часть времени молчал. Его почти не охраняли. Он так обессилел, что не смог бы выползти из узилища, даже если бы сверху сняли деревянную решётку. Ближе к вечеру крысак оживал, начинал что-то лопотать под нос. Еду и воду ему приносили один раз, а порой и вовсе забывали покормить. А-ара, сжимаясь от страха, подбрасывала ему воду в тыквенных бутылях, лепёшки и куски мяса. На третий день пленник её заметил, и девушка, испугавшись, убежала. Вернулась только через сутки. Жалость и любопытство невыносимо сильно тянули её к заключённому.

— Зелёные глаза и чёрные косы, — как-то прохрипел крысак. Более частое кормление благостно сказалось на нём. Взгляд его стал более осмысленным, и А-ара больше не слышала, чтобы он бредил по ночам. — Ты из Арван-Ё.

Девушка не ответила. Глаза мужчины тоже были зелёными, а вот чёрные волосы изрядно побила седина.

— Красивый был город, — мечтательно протянул узник. — Его сгубило безумие его Господина.

А-ару пугали такие хулительные разговоры, но она не уходила.

— Господа пьют кровь этой земли, взращивают самое поганое в душах смертных, гнетут тех, кто мыслит свободно. Мы отданы им как вассалы, а они играют с нами как с куклами, разменивая один народ на другой. И нет конца их безумию, их жажде… победы.

Крысак очень часто говорил про Господ и про победу, которой они хотят. А-ара не понимала, но разговаривать с крысаком боялась. Только слушала и пугливо ёжилась.

Но его слова находили отклик в душе. Девушка суеверно опасалась думать плохо про Господ, да и вообще старалась гнать мысли о них прочь. Но она видела ту гниль, о которой тихо говорил крысак. Видела жадность до власти и высокого положения. Видела высокомерие. Видела пренебрежение. Жестокость, слабость и глупость. Про крысаков говорили, что они невежественны, но пленник рассуждал складно, как никогда не говорил главный жрец — мудрейший мужчина в становище. Узник не сыпал проклятиями, не обзывал А-ару гнусными словами, как это часто делали пленённые враги. Он будто бы… жалел её, хотя сам был достоин жалости не меньше.

— Твой муж обижает тебя, дитя? — спросил он один раз.

А-ара потупилась и отрицательно мотнула головой. Хо-ёта-си не бил своих жён, редко ругал их и чаще раздражённо отмахивался. Он был к ним равнодушен и не очень-то много о них думал. Слишком ничтожны в его понимании. Он был лучше того же От-на-рѝ, который бил своих жён до полусмерти.

Но мёртвые сыновья…

А-ара сглотнула.

— Я не вижу осмысленности в твоих глазах, — продолжил крысак. — Ты не хочешь жить той жизнью, что тебе дана?

А-ара впервые включилась в разговор. Правда, она не ответила, просто мотнула головой.

— Здесь все живут ту роль, которую им отвели Господа. Это не изменить. Если не бороться, — глаза крысака опасно сверкнули. — Эта борьба унесёт жизни большинства из нас, но принесёт свободу