Измена. Лишняя жена дракона - Лиссбет Котцова

— Там, — плакал он. — Там я… и не я…

Я протянула руки к младенцу.

— Кетеван. Последний раз. Отдай.

Она смотрела на меня.

На Тамару за моей спиной.

На Левана.

На источник.

На младенца, который так и не заплакал.

И вдруг я увидела, как на её лице ломается что-то последнее.

— Если отдам, — прошептала она, — у меня ничего не останется.

Вот она.

Вся правда.

Не власть. Не любовь. Не наследник.

Пустота, которой она боялась сильнее смерти.

Я сделала шаг ближе.

— Останешься ты.

Кетеван улыбнулась сквозь слёзы.

— Ты правда думаешь, этого достаточно?

Я не ответила.

Потому что сама когда-то думала, что нет.

И заплатила за это целой жизнью.

Она посмотрела на младенца.

Поцеловала его в лоб.

Очень тихо.

Почти как мать.

А потом резко шагнула назад.

К самому краю источника.

— Тогда пусть он выберет.

— Нет!

Но было поздно.

Кетеван выпустила младенца в воду.

Я бросилась за ним.

И мир исчез.

Источник не был водой.

Он был памятью земли.

Огнём под корнями.

Кровью родов.

Криком первых драконов, которые когда-то спустились к этой чаше не за властью, а за домом.

Меня потянуло вниз.

Я не тонула — проваливалась сквозь чужие жизни. Видела древних женщин у источника. Мужчин с крыльями, склонивших головы. Детей, которых приносили не как жертву, а как обещание продолжения. А потом — позже — печати, законы, Советы, списки, лаборатории, чаши с кровью.

Дар превратили в власть.

Гнездо — в клетку.

Ребёнка — в сосуд.

Я попыталась дотянуться до младенца.

Он плыл в темноте передо мной, маленький, белый, прозрачный. Внутри него мерцали осколки света.

Один — серебряный, тянущийся к Луке.

Другой — тёмно-синий, похожий на кровь Орбелиани.

Третий — почти золотой, чужой, слабый, возможно, собственная жизнь младенца, которую никто не успел спросить, хочет ли она быть.

Я протянула руку.

— Я здесь.

Младенец открыл глаза.

И вдруг источник заговорил.

Не громом.

Не шёпотом.

Голосом, который я знала.

Голосом женщины в белой рубашке, умершей у фонтана Шавцихе.

Голосом прежней Тамары.

«Не уничтожай его».

Я застыла.

— Тамара?

Темнота вокруг стала светлее.

Передо мной появилась она.

Не тень за спиной.

Не отражение.

Она стояла в воде источника так, будто всегда ждала меня здесь.

Бледная.

Усталая.

Но спокойная.

На руках у неё лежал свет — маленький, дрожащий, похожий на сердце.

«В нём часть моего ребёнка», — сказала Тамара.

Я не могла дышать.

— В сосуде?

Она кивнула.

«И часть Луки. И часть тех, кого они разорвали до нас».

— Что мне делать?

Тамара посмотрела на младенца.

Потом на меня.

И в её глазах была просьба, от которой страшнее любого приказа.

«Спасти то, что осталось».

Глава 28 Та, чье тело я заняла

Глава 28 Та, чье тело я заняла

«Спасти то, что осталось».

Голос Тамары прозвучал тихо.

Но первый источник услышал.

Вода вокруг нас перестала быть водой. Она стала чёрным небом, в котором плавали осколки чужих жизней: детские ладони, оборванные браслеты, капли крови, женские волосы, маленькие деревянные игрушки, забытые имена. Всё это вращалось вокруг младенца-сосуда — крошечного, почти прозрачного тела, внутри которого мерцали украденные куски душ.

Один тянулся ко мне серебром.

Лука.

Я чувствовала его боль так ясно, будто кто-то держал его сердце в моей ладони и сжимал каждый раз, когда источник пытался забрать сосуд глубже.

— Как? — спросила я. — Как его спасти?

Тамара стояла напротив меня в воде по щиколотку. Белая рубашка из последней ночи больше не была окровавленной. Теперь она светилась изнутри — тускло, как луна за облаками. Лицо у неё было моё.

И не моё.

Смотреть на неё было всё равно что смотреть в зеркало, которое наконец перестало лгать.

— Скажи мне, — попросила я. — Я не понимаю.

Тамара посмотрела на младенца.

— Они разделили не тело. Душу. То, что родилось от моей крови и крови Левана, должно было стать ключом. Но ребёнок сопротивлялся.

— Младенец?

— Душа знает, когда её крадут, даже если ещё не умеет плакать.

В груди стало тесно.

Я вспомнила Луку — драконёнка под столом, дрожащие крылья, страх перед человеческими пальцами, первое слово: «Леван». Потом: «вода».

Он всё это время помнил.

Не разумом.

Разорванной душой.

— Часть оставили в нём, — прошептала я.

Тамара кивнула.

— Чтобы он жил. Чтобы кровь Арагвели и Орбелиани не исчезла окончательно. Дом спрятал его так, как мог. В драконьем теле. В боли. В страхе. Но живым.

— А другая часть?

Она посмотрела на сосуд.

Младенец не шевелился. Только серебристые глаза были открыты, и в них отражалась пустая глубина источника.

— Другую часть забрали. Её сшивали с осколками других детей. Делали оболочку, которую можно было предъявить источнику как нового наследника.

Я сжала кулаки.

— Кетеван знала?

Тамара долго молчала.

— Не всё.

— Но достаточно.

— Да.

Это «да» не оставило места жалости.

Не убило её полностью, но поставило границу.

Кетеван была не только жертвой. И не только чудовищем. Она была женщиной, которая испугалась пустоты и согласилась заполнить её чужими детьми.

И это нельзя было простить красивой болью.

— Если я вытащу часть Луки из сосуда, младенец умрёт? — спросила я.

Тамара закрыла глаза.

— Он не живёт так, как живут дети. Но в нём есть искра.

— Его собственная?

— Да. Маленькая. Задавленная чужой силой. Если ты просто разорвёшь сосуд, украденное вернётся, а искра погаснет.

Я почувствовала, как внутри поднимается ужас.

— Значит, нужно спасти и её.

Тамара посмотрела на меня.

— Ты всегда выбираешь самую тяжёлую правду.

Я почти рассмеялась.

— Неправда. В прошлой жизни я годами выбирала самую лёгкую ложь.

— Поэтому теперь узнаёшь её на вкус.

Источник под нами дрогнул.

Вдалеке, сквозь толщу воды и памяти, я услышала голоса.

Тариэл звал меня.

Не словами даже. Огнём. Его тревога билась у края источника, злая, горячая, живая.

Леван стоял рядом — я чувствовала его иначе: как сломанное серебро, как вину, которая наконец перестала искать оправдания.

Дети держали круг.

Темур — огонь.

Мариам — мёртвых.

Лука — нить ко мне.

А где-то на краю источника Кетеван кричала. Не проклинала. Кричала, как человек, который слишком поздно понял: власть не обнимает в ответ.

— Они ждут, — сказала я.

— Да.