Измена. Лишняя жена дракона - Лиссбет Котцова

— Почему? — прошептала я.

— Потому что удар был предназначен тебе. А метка гнезда не принимает чужую смерть вместо своей без цены.

Он говорил тихо.

Слабо.

Но без страха.

— Я всю жизнь имел силу и не защитил тех, кого должен был. Пусть хоть раз она уйдёт туда, где будет полезнее.

Вода источника поднялась и коснулась его руки.

Не забрала жизнь.

Забрала крылья.

Леван выгнулся, но не закричал. Только сжал зубы так, что на губах выступила кровь.

А потом всё кончилось.

Источник успокоился.

Драконья тень за его спиной исчезла.

Леван Арагвели остался жив.

Но больше не был драконом.

Тишина после этого была страшной.

Даже Тариэл молчал.

Лука подполз ближе. Осторожно. Сел рядом со мной и посмотрел на Левана.

— Больно? — спросил он.

Леван повернул голову.

В его глазах блеснули слёзы.

— Да.

Лука подумал.

Потом протянул маленькую руку и коснулся его пальцев.

— Я тоже… раньше.

Леван закрыл глаза.

Одна слеза всё-таки скатилась по его виску.

— Прости, — прошептал он.

Лука не ответил.

Но руку не убрал.

И это было больше, чем Леван заслуживал.

Но дети иногда милосерднее взрослых. Не потому что должны. Потому что ещё не разучились.

Тариэл подошёл ко мне, всё ещё держа младенца Кетеван.

— Тамара.

Я подняла глаза.

— Что?

Он посмотрел на источник, на детей, на потерявшего драконью силу Левана, на Кетеван в кольце синего огня, на родовые корни, которые теперь светились иначе — не подчиняясь одному Совету, а отвечая множеству голосов.

— Ты понимаешь, что произошло?

— Я очень надеялась отложить понимание до завтра.

— Не получится.

Он передал младенца одной из лекарок, которая дрожащими руками приняла ребёнка и прижала к груди.

Потом Тариэл опустился рядом со мной.

Не слишком близко.

Но так, чтобы я слышала его голос.

— Первый источник признал тебя Матерью гнезда. Не Шавцихе. Не один дом. Все родовые корни услышали. Совет этого не простит. Старшие роды тоже.

Я устало закрыла глаза.

— Они могут встать в очередь.

— Это не смешно.

— Я знаю.

— Тебе нужен союз.

Я открыла глаза.

Он смотрел серьёзно.

Слишком серьёзно.

— Дом, род, защита. Не от меня. Не клетка. Опора.

Сердце почему-то ударило сильнее.

— Тариэл…

Он сжал челюсть, будто каждое слово давалось ему труднее, чем бой.

— Тебе нужен брак.

Я замерла.

Всё вокруг — источник, дети, Кетеван, Леван, боль, кровь — будто отступило на шаг.

— Что?

Тариэл смотрел прямо.

Без усмешки.

Без привычной защиты.

— Со мной.

Глава 30 Больше не лишняя

Глава 30 Больше не лишняя

Шавцихе встретила нас не воротами.

Она встретила нас светом.

Чёрные башни, когда-то мрачные и острые, как зубы старого зверя, стояли под утренним небом, и по их камню текли тонкие серебряные жилы. Не проклятие. Не трещины. Пульс. Дом дышал, смотрел, ждал — и когда повозка с детьми въехала во двор, каменные створки сами раскрылись так широко, будто крепость впервые за долгие годы не впускала беглецов, а принимала домой своих.

Лука спал у меня на руках.

Не драконёнком.

Мальчиком.

Целым.

Его ресницы дрожали, дыхание было тёплым и ровным, пальцы цеплялись за край моего плаща. Иногда он морщился во сне, будто боль ещё пыталась найти старую дорогу обратно, но больше не находила.

Темур шёл рядом, упрямо делая вид, что не устал. Синий огонь больше не плясал на его ладонях без спроса. Он спал под кожей — послушный, сильный, его собственный.

Мариам молчала. У неё под глазами лежали тени, но взгляд стал мягче. Впервые мёртвые шли за ней не тяжёлой свитой, а тихими провожатыми, которые знали: их услышали.

Марта стояла на верхней ступени.

Она не плакала.

Разумеется, нет.

Просто вытирала руки о фартук так часто, что ткань давно стала мокрой.

— Долго же вы, — сказала она хрипло.

Я попыталась улыбнуться.

— Были небольшие трудности.

Тариэл, шедший позади, усмехнулся:

— Небольшие. Всего-то первый источник, переворот Совета, младенец-сосуд и бывший князь без дракона.

Марта посмотрела на него.

— А вы, господин Месхи, всё ещё хамите, значит, жить будете.

— Утешительно.

Леван, бледный, ослабленный, с повязкой под дорожным плащом, остановился у ворот.

Он не вошёл.

И я заметила это не сразу.

Раньше он входил в любой дом так, будто мир обязан был расступиться. Теперь стоял на пороге Шавцихе и ждал. Без приказа. Без права. Без уверенности, что его пустят.

Дом молчал.

Я тоже.

Лука проснулся у меня на руках и повернул голову. Серебристые глаза — уже живые, ясные — нашли Левана.

— Он может, — сказал мальчик тихо.

Шавцихе вздохнула.

Ворота за спиной Левана не закрылись.

Он опустил глаза.

— Спасибо.

Не мне.

Не дому.

Ребёнку.

И от этого простого слова во мне что-то болезненно сжалось.

Через три дня Шавцихе объявили свободной крепостью.

Не Совет.

Совета больше не было в прежнем виде. После пробуждения первого источника родовые дома не смогли притвориться, что ничего не произошло. Документы Утонувшего монастыря разошлись по источникам, как огонь по сухой траве. Имена детей звучали в камнях, в чашах, в родовых залах. Гиорги Арагвели был связан печатью первого источника. Сурена увезли под стражей тех самых родов, которым он годами продавал ложь.

Кетеван осталась жива.

Я не знала, правильно ли это.

Её забрали женщины Мтиулури — не с почестями, не с торжеством, а с молчанием, в котором было больше наказания, чем в крике. Младенец, теперь обычный ребёнок с громким плачем и слабой золотой искрой, остался под присмотром лекарок Шавцихе до решения источников. Кетеван просила увидеть его один раз.

Я позволила.

Она держала сына так, будто боялась, что он рассыплется, если дышать слишком громко. Не просила прощения. Не оправдывалась. Только прошептала ему:

— Живи не для меня.

Возможно, это было первое честное материнское слово, которое она произнесла.

А может быть, мне просто хотелось верить, что даже в ней осталось что-то, кроме яда.

Свободной Шавцихе объявила сама земля.

В день признания дети выстроились во дворе. Не только наши трое. Из ближайших родов уже начали привозить тех, кого раньше прятали: девочку с чешуёй на висках, мальчика, который говорил с дождём, близнецов с разными крыльями, младенца, у которого вместо плача изо рта вылетали искры.

Все испуганные.

Все настороженные.

Все живые.

Я стояла на ступенях