Измена. Лишняя жена дракона - Лиссбет Котцова

Кетеван закричала наверху.

— Нет! Не трогай его!

Её голос прорвался сквозь воду, сквозь камень, сквозь источник.

Я видела её: босую, окровавленную, обезумевшую, стоящую на коленях у края чаши. Руки протянуты к младенцу, но Тариэл держит её за плечо, не позволяя броситься в воду. Леван стоит рядом с Лукой, белый как мрамор, и впервые не знает, кого спасать первым.

— Он не умрёт, — сказала я, хотя не знала, услышит ли она. — Если отпустишь украденное, останется его собственное.

Кетеван рыдала.

— У него ничего собственного нет! Они сказали, что без силы он пустой!

— Они лгали.

— Все лгут!

— Нет.

Я посмотрела на крошечную золотую искру внутри младенца.

Она была слабой. Едва живой. Почти задавленной чужими осколками. Но она была.

Его.

Не Кетеван. Не Гиорги. Не Совета. Не источника.

Его собственная.

— Не все.

Я обняла эту искру силой Матери гнезда и потянула прочь чужие нити.

Источник взревел.

Вода поднялась вокруг меня стеной. Я слышала, как наверху кричат дети, как Тариэл зовёт моё имя, как Леван пытается удержать Луку, как Кетеван бьётся, требуя вернуть ей сына таким, каким ей обещали его показать миру.

Но сын не был обещанием.

Он был ребёнком.

И потому имел право не быть полезным.

Сосуд начал рассыпаться.

Не телом — тем, что в нём было ложным.

Серебряные осколки выходили из него один за другим. Часть ушла к Луке. Я почувствовала, как мальчик наверху рухнул на колени, как Темур подхватил его, как Мариам заплакала впервые по-настоящему — не за мёртвых, а за живого.

— Лука! — крикнул Темур. — Дыши, мелкий! Дыши!

Лука вдохнул.

Целиком.

В первый раз за всю свою маленькую, изломанную жизнь.

Я почувствовала это как рассвет.

Его душа сомкнулась — неровно, со шрамами, но стала одной. Драконья часть перестала рвать человеческую. Человеческая перестала бояться крыльев.

Лука открыл глаза.

И сказал не «Леван».

Не «вода».

А просто:

— Мама.

Я не знала, кому он сказал.

Тамаре.

Мне.

Миру.

Может быть, всем сразу.

Я заплакала.

А вокруг младенца Кетеван продолжал рассыпаться чужой свет. Осколки других детей поднимались из него, как светляки из тёмной травы. Одни уходили вверх, к живым. Другие — в воду, где их ждали имена. Третьи растворялись в корнях родов, возвращая украденную магию туда, откуда её вырвали.

Первый источник перестал реветь.

Он начал петь.

Низко.

Древне.

Больно.

Но уже не как рана.

Как земля после дождя.

Когда всё закончилось, на воде остался младенец.

Маленький.

Живой.

Без серебряной пустоты в глазах.

Он заплакал громко, обиженно, по-младенчески.

И Кетеван, услышав этот плач, вдруг перестала вырываться.

— Он… — прошептала она. — Он плачет.

Тариэл отпустил её не сразу.

Но она уже не бросалась в источник.

Она смотрела на ребёнка так, будто видела его впервые.

Не наследника.

Не сосуд.

Сына.

Я подняла младенца из воды.

Тело не слушалось. Сил почти не осталось. Но источник держал меня, пока я шла к краю. Там, наверху, Тариэл протянул руки.

— Дай мне.

— Осторожно, — прошептала я.

— Я умею держать детей, Тамара.

— Ты выглядишь так, будто умеешь держать только меч и плохое настроение.

Он почти улыбнулся.

И в этой улыбке было такое облегчение, что я едва не расплакалась снова.

Он взял младенца бережно, как что-то невозможное.

Леван помог мне выйти.

На мгновение его рука коснулась моей.

Без права.

Без требования.

Просто поддержала.

Я не отстранилась сразу, потому что ноги не держали. Но когда встала, он сам отпустил.

— Лука? — спросила я.

Мальчик сидел на полу между Темуром и Мариам. Бледный, потрясённый, но глаза у него были уже не серебряно-пустыми.

Живыми.

Он посмотрел на меня.

И улыбнулся.

Маленькой, неуверенной улыбкой ребёнка, который впервые не чувствует боль в каждом вдохе.

Я сделала шаг к нему.

И тогда Кетеван ударила.

Никто не ожидал.

Даже Тариэл.

Она была рядом с ним, смотрела на младенца, плакала, шептала что-то бессвязное. А потом её лицо вдруг стало пустым. Золотые глаза вспыхнули — не её светом, чужим, оставшимся в крови Мтиулури проклятием Гиорги.

В руке появился тонкий осколок ритуального ножа.

Она бросилась не к младенцу.

Ко мне.

— Если я не стала матерью наследника, — прошипела она, — ты тоже не станешь матерью гнезда!

Я увидела лезвие.

Увидела её лицо.

Увидела, как Тариэл резко разворачивается, но у него на руках младенец.

Увидела, как Темур вскидывает огонь, но между нами слишком мало места.

Увидела Левана.

Он не думал.

Не выбирал.

Не взвешивал род, власть, долг, прошлое, меня, Тамару, свою вину.

Впервые в жизни он просто успел.

Леван закрыл меня собой.

Нож вошёл ему в грудь.

Не глубоко, как казалось сначала.

Но прямо в место, где ещё тлела оборванная связь с источником Арагвели.

Серебряно-чёрный огонь вспыхнул вокруг него — и тут же начал гаснуть.

— Леван! — закричала я.

Он пошатнулся.

Я подхватила его, но он был слишком тяжёлым. Мы оба опустились на камень. Кетеван отлетела назад — Тариэл ударил её силой плеча, всё ещё держа младенца так, чтобы не причинить ему вреда. Темуров огонь сомкнулся вокруг неё кольцом.

— Не двигайся, — сказал мальчик.

Кетеван рухнула на колени.

И наконец заплакала.

Не красиво.

Не гордо.

Сломанно.

— Я хотела, чтобы меня выбрали, — шептала она. — Хоть кто-нибудь. Хоть источник. Хоть он. Хоть ребёнок…

Мариам тихо сказала:

— Теперь он плачет. Значит, живёт сам.

Кетеван закрыла лицо руками.

А я держала Левана.

На его груди гасла последняя драконья искра.

— Нет, — сказала я. — Нет, только не это.

Он открыл глаза.

Странно спокойные.

— Ты жива?

Я всхлипнула.

— Вы идиот.

Губы его дрогнули.

— Кажется… я многому научился у Месхи.

Тариэл, стоявший рядом, мрачно сказал:

— Не приписывай мне свои худшие решения, Арагвели.

Леван тихо рассмеялся — и закашлялся.

Я прижала руку к ране.

Метка вспыхнула, но источник не отозвался так, как раньше. Я пыталась потянуть силу, закрыть повреждение, вернуть огонь.

Ничего.

Только тишина.

Леван положил ладонь поверх моей.

— Не надо.

— Молчите.

— Тамара…

— Я сказала: молчите.

— Это не смерть.

Я застыла.

Он смотрел на меня прямо.

— Только сила. Драконья. Она уходит.

Я почувствовала это.

Да.

Не жизнь.

Дракон.

То, чем он был. То, что делало его князем, наследником, оружием рода. Серебряно-чёрный огонь вытекал из него