Измена. Лишняя жена дракона - Лиссбет Котцова

перед ними, в простом тёмном платье, с меткой на открытом запястье. Ветер трепал волосы, Шавцихе гудела за спиной, а в груди было так тихо, будто я наконец перестала ждать, что кто-то назовёт меня правильно.

Я сама могла.

— Я, Тамара Орбелиани, — сказала я.

Имя прозвучало над двором.

Не чужое.

Не украденное.

Не временное.

Моё — потому что я выбрала не тело, а путь.

— Принимаю Шавцихе как свободную крепость для драконят, отверженных родами, Советом, страхом и ложью. Ни один ребёнок не будет назван материалом. Ни один дар — дефектом. Ни один дом не будет иметь права забрать того, кто ищет здесь защиты, без согласия самого ребёнка и Матери гнезда.

Темур выпрямился.

Мариам впервые улыбнулась.

Лука, стоявший между ними, поднял руку и помахал мне — совсем по-детски, неловко, счастливо.

И Шавцихе поклонилась.

Не мне одной.

Им.

Каменные башни дрогнули, двор залило серебряным светом, и все дети разом ахнули.

Я подумала: вот он, настоящий финал мести.

Не бывший муж на коленях.

Не поверженный Совет.

А дети, которые больше не ждут, когда их придут уничтожать.

Леван пришёл вечером.

Один.

Без плаща князя. Без меча. Без драконьей силы, которая раньше шла впереди него, как невидимый шторм. Теперь он казался почти обычным человеком — высоким, бледным, слишком усталым для своего возраста.

Я встретила его в саду, у восстановленного фонтана.

Вода больше не была мёртвой. В ней отражалось небо, а на дне лежал синий обломок старой печати — не спрятанный, а оставленный как память.

Леван остановился в нескольких шагах.

— Можно?

Раньше он не спрашивал.

— Можно.

Он подошёл, но не слишком близко.

Между нами была вода.

Хорошо.

Иногда воде легче держать границы, чем людям.

— Я уезжаю, — сказал он.

Я подняла глаза.

— Куда?

— В земли Арагвели. То, что осталось без источника, нужно удержать от распада. Не властью. Работой.

Я кивнула.

— Это правильно.

Он посмотрел на фонтан.

— Я долго думал, что если однажды скажу правду, она что-то исправит.

— Правда не исправляет прошлое.

— Да.

Он сжал руки.

Без перчаток. На пальцах больше не было родового кольца.

— Тамара…

Я не поправила.

Он имел право произнести это имя только потому, что теперь знал: оно не принадлежит ему.

— Я пришёл не просить вернуться. Не просить начать сначала. Не просить оставить мне место рядом.

Голос у него дрогнул.

— Я пришёл сказать: прости.

Ветер шевельнул воду.

Я молчала.

Он не торопил.

— Прости, что не услышал. Что поверил удобной лжи. Что позволил твоей боли стать фоном моей жизни. Что вспомнил о правах только тогда, когда потерял. Прости за ребёнка. За Луку. За все «завтра», которые стали твоей смертью.

У меня защипало глаза.

Не потому что я хотела назад.

Нет.

Этого больше не было.

Но прежняя Тамара внутри меня тихо плакала. Не горько. Не безнадёжно. Так плачут у закрытой могилы, когда наконец произнесли имя умершего правильно.

— Я прощаю вас, Леван.

Он закрыл глаза.

— Не потому, что вы заслужили, — сказала я.

Он кивнул.

— Знаю.

— А потому что я больше не хочу носить вас в своей боли.

Он открыл глаза.

В них была благодарность, от которой мне стало грустно.

— Вы не лишняя, — сказал он.

Я улыбнулась.

Очень тихо.

— Я знаю.

И это было главным.

Не то, что он наконец сказал.

А то, что мне больше не нужно было слышать это от него, чтобы поверить.

Леван поклонился.

Не как бывшей жене.

Не как княгине.

Как Матери гнезда.

Потом ушёл.

И я не пошла следом.

Тариэл нашёл меня на стене.

Разумеется, не спросив, можно ли подойти.

— Ты опять стоишь на ветру, как трагическая легенда, — сказал он.

Я не обернулась.

— А ты опять начинаешь разговор так, будто тебя в детстве воспитывали волки.

— Волки были бы ласковее.

Он встал рядом. Плечом почти коснулся моего плеча, но не коснулся.

После первого источника между нами изменилось всё — и ничего. Он всё ещё смотрел так, будто хотел заслонить меня от мира. Но теперь чаще останавливал себя. Учился стоять рядом, а не впереди.

— Ты не ответила мне, — сказал он.

Я посмотрела на горы.

— На предложение брака?

— На предложение союза.

— Ты сказал «брак».

— Я хотел, чтобы ты испугалась и начала спорить. Так проще понять, что ты живая.

Я повернулась к нему.

— Ужасная стратегия.

— Зато сработала.

Я хотела рассмеяться, но вместо этого вдруг стало страшно.

Не перед ним.

Перед тем, что если я сейчас возьму его руку, это будет уже не бегство от Левана. Не благодарность за спасение. Не попытка доказать бывшему, что меня выбрали.

Это будет мой выбор.

А выбирать после боли труднее, чем просто выживать.

Тариэл будто понял.

Лицо его стало серьёзным.

— Я не прошу тебя стать моей женой завтра, Тамара. Не прошу закрыться моим именем, как щитом. Не прошу забыть, что ты сама держишь этот дом.

— Тогда чего просишь?

Он долго молчал.

Внизу во дворе дети смеялись. Темур учил одного мальчика держать искру на ладони. Мариам сидела у фонтана с Лукой и младенцем Кетеван, которому кто-то уже дал имя — Сандро. Шавцихе светилась в сумерках, как чёрная крепость, впервые полная жизни.

— Права стоять рядом, — сказал Тариэл наконец. — Когда ты снова решишь спасать всех и делать вид, что тебе не страшно.

Я посмотрела на него.

— Я не стану твоей женой из благодарности.

— А я не прошу благодарности.

— И не стану заменой Нане.

Его лицо дрогнуло.

Не от боли — от честности.

— Нет, — сказал он. — Нана была моей первой потерей. Ты не потеря. Ты… — он запнулся, зло выдохнул. — Проклятие, Тамара. С тобой невозможно красиво говорить.

— Попробуй некрасиво.

Он посмотрел прямо.

— Я хочу домой туда, где ты.

У меня перехватило дыхание.

Вот так.

Без клятв.

Без «моя».

Без «я заберу».

Просто — домой.

Я протянула руку первой.

Тариэл посмотрел на неё так, будто не сразу поверил.

— Это не согласие на клетку, — сказала я.

— Я сожгу любую клетку, даже если сам её случайно построю.

— Это не обещание быть удобной.

— Я видел тебя в источнике, княгиня. Удобной ты не будешь даже мёртвой.

Я улыбнулась сквозь