Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

— Советник подождет еще пять минут, — ответил Роан. — Доложите: Илана Форд, целительница, по делу о передаче имен.

Мне нужны были обе руки свободны, и я впервые в жизни пожалела, что у меня их только две.

Роан сидел передо мной на табурете, уже без рубашки, и я видела его спину целиком. Старый ожог занимал правую лопатку, спускался по ребрам к пояснице, рисунок был четкий, как штамп на сургуче: еловая ветвь, звезда, три точки. Третья точка сидела низко, почти у бедра, и кожа вокруг нее натянулась, побелела. Если дойдет до последней точки, он потеряет право голоса по собственной жене, совет рода выберет ему невесту. Этого мне знать не нужно было, он сам сказал, когда снимал рубашку через голову.

— Ларс, — позвала я, не оборачиваясь. — Записывайте. Осмотр спины пациента Роана Келя. Рисунок ожога совпадает с браслетом номер два из подвала, еловая ветвь, звезда, три точки. Третья точка расположена ниже линии пояса, в сантиметре от подвздошной кости.

— Записал, — отозвался Ларс из-за двери. Перо заскрипело.

Марта поднесла медный таз с горячей водой, поставила на табурет у моего локтя. Вода пахла липой и чем-то горьким, настой коры, Марта всегда добавляла его, когда ждала кровь. Я опустила тряпицу в воду, отжала, положила Роану на плечи. Он вздрогнул.

— Будет жечь, — сказала я. — Не дергайся.

— Я не дергаюсь.

— Дергаешься. Лопатки ходят.

Он промолчал, и я приняла это за согласие. Тряпица согрелась, я убрала ее и взяла баночку с мазью из черной смолы. Мазь я варила сама, на топленом жире с добавлением толченого древесного угля и пчелиного воска, она стягивала кожу и вытаскивала жар наружу. Я знала, что под этим ожогом. Знала, что когда я проведу пальцем по рисунку, из-под кожи пойдет горячее, ожог сойдет, как сходит струп, и на столе из ниоткуда упадет медный браслет. Брин рассказала мне это вчера у печи, голосом, в котором не было ни слезы, ни злости, только усталость женщины, которая слишком долго несла чужую тайну.

Я не знала, выдержит ли он сам.

— Роан, — сказала я, и голос у меня сел. — Мне нужно, чтобы ты сказал вслух, что согласен. Это цена, не лечение. Я сниму с тебя чужое имя, печать короны откроет его, и род Кель потеряет голос в совете. Ты это понимаешь?

Он не повернул головы. Я видела, как напряглись мышцы у него на шее, как дрогнула линия челюсти.

— Понимаю, — сказал он. — Согласен.

— Тогда не двигайся.

Я окунула палец в мазь, она была теплой, жирной, пахла дымом и медом. Прижала подушечку большого пальца к первой точке рисунка, к верхней, у самой лопатки. Кожа под пальцем стала горячей, потом обожгло меня, я стиснула зубы и повела палец вниз по линии еловой ветви. Ветвь проступила под кожей отчетливее, как будто кто-то нарисовал ее углем заново, потом кожа побелела, потом стала гладкой. Роан выдохнул сквозь зубы, его плечи пошли вниз. Я подняла палец, снова окунула в мазь, прижала к звезде. Звезда горела под пальцем, я чувствовала, как под ребрами у него что-то сдвигается, как будто кость стала мягче на секунду. Марта перекрестилась в углу, Ларс перестал писать.

Третья точка. Я вела пальцем медленно, потому что рисунок тут был тоньше, всего волосок, и я боялась промахнуться. Точка прошла, кожа за ней стала гладкой, и я увидела, как у Роана на затылке вздулись жилы. Он стиснул зубы, скулы у него побелели, но не издал ни звука. Я убрала руку.

На столе, на чистой тряпице, лежал медный браслет. Я не видела, как он упал, но он лежал, теплый, пахнущий остывшим железом, с той самой гравировкой: еловая ветвь, звезда, три точки, последняя точка тоньше других.

— Ларс, — сказала я. — Запишите. На столе обнаружен медный браслет с гравировкой, совпадающей с ожогом пациента. Браслет номер два из реестра подвала.

— Записал, — сказал Ларс, и голос у него тоже сел. — Число, месяц, свидетели. Кто расписывается?

— Я, — сказала я. — И вы. Как свидетель. И Марта, если не возражает.

— Возражаю, — сказала Марта из угла. — Против глупости. Но распишусь.

Роан сидел неподвижно, опустив руки вдоль тела. Я видела его спину, чистую, гладкую, без рисунка, только шрам, тонкий, белый, от лопатки к пояснице. Я взяла чистую тряпицу, намочила в теплой воде, обтерла ему плечи, смыла остатки мази. Он вздрогнул, когда я коснулась поясницы, и я поняла, что он плачет. Не издал ни звука, только плечи дрожали.

Я отдала тряпицу Марте, накрыла его спину полотном, подоткнула под ребра. Он опустил голову, лоб лег на сложенные руки.

— Ложись на лавку, — сказала я. — Поспи.

— Не могу, — сказал он, и голос у него был чужой, тонкий. — Если лягу, не встану.

— Встанешь, — сказала я. — Утром в девять палата, у тебя три часа.

Он поднял голову, посмотрел на меня. Глаза красные, скулы в красных пятнах.

— Илана, — сказал он. — Спасибо.

— Не благодари, — сказала я. — Это второй из трех. До утра ничего не случится, но в палату ты пойдешь со мной.

— Пойду, — сказал он. — Куда же я денусь.

Марта увела его к лавке, уложила, накрыла тем же полотном. Он уснул через минуту, дыхание стало ровным, глубоким. Я села за стол, взяла браслет, повертела в пальцах. Медь была теплой, почти горячей, гравировка четкая, без зазубрин, будто только вчера сделана.

Я достала тетрадь, записала: браслет номер два, рисунок еловой ветви, звезды и трех точек, принадлежит Роану Келю, открыт лечебным касанием целителя Иланы Форд, свидетели Ларс Вельт и Марта Зейн. Поставила число, подпись. Ларс расписался рядом, против своей фамилии. Марта расписалась ниже, почерком крупным, с нажимом, как она всегда писала.

Браслет я завернула в чистую тряпицу, положила в боковой карман саквояжа, туда, где уже лежала пластинка реестра. Роан спал, его дыхание шло через кухню ровно, как метроном. Ларс собрал портфель, кивнул мне, вышел в сени. Марта убрала таз, вымыла руки, посмотрела на меня.

— Утром в восемь встану, — сказала она. — Бульон свари, не забудь.

Я кивнула. Марта ушла. Я сидела за столом, смотрела на спящего Роана, на его чистую спину под полотном, и думала о том, что цена, которую он заплатил, была больше, чем должность. Он заплатил правом выбрать себе жену, а это значит, что совет рода теперь решит за него, с кем ему жить, и его дети пойдут не от него. И он согласился, не моргнув, и я не знала, злиться мне на него или бояться за него.

Свеча