Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

кабинете на втором этаже. Перед ним лежала серая папка и записка, которую я вчера отдала. Он посмотрел на нас, как учитель смотрит на учеников, опоздавших к разбору. Потом перевел взгляд на Олли, на платок у него на шее, и что-то в его лице дрогнуло. Я это увидела и запомнила.

— Садитесь, — сказал он.

Я не села. Роан поставил саквояж на стул для посетителей и сел сам. Нора села с Олли на коленях. Тиса встала у окна. Ларс остался у двери, папку прижал к груди.

— Я слушаю, — сказал Маркус.

Я вытащила из кармана передника сложенную вчетверо записку, положила на стол. Открыла саквояж, достала жестяную коробку с браслетами и поставила рядом. Сверху положила протокол Ларса, подписанный ночью.

— Двенадцать браслетов, — сказала я. — Двенадцать детей. Двенадцать имен, проданных домом Вейсс через вашу подпись. Документ описи с подделанной печатью — вот он, у Роана. Расписка прежнего смотрителя — в подвале, я принесу ее, когда пришлете за ней королевского наблюдателя.

Маркус посмотрел на коробку. Потом на записку. Потом на меня. Я стояла, не садилась, и впервые за десять лет смотрела на него не снизу вверх.

— Целительница Форд, — сказал он мягко. — Вы обвиняете палату в продаже имен. Это серьезное обвинение. У вас есть доказательства, кроме браслетов и протокола, который подписан ночью человеком, зависимым от жалованья этой же палаты?

— Есть, — сказала я. — Ожоги.

Я подошла к Норе, размотала платок на шее Олли, отвернула рукав. Ожог от плеча к локтю, рисунок совпадал с браслетом номер два: еловая ветвь, звезда, три точки. Маркус побледнел.

— Это ожог, — сказала я. — Он растет к сердцу с каждым превращением. Если дойдет, ребенок навсегда останется драконом. Браслет — улика. Ожог — доказательство. Ребенок — живое обвинение.

— Этот ребенок не ваш, — сказал Маркус. — Он в описи дома Вейсс.

— Этот ребенок — мой, — сказала я. — Потому что я его лечу.

Тиса шагнула от окна.

— И я, — сказала она. — Я тоже в описи. И у меня тоже ожог.

Она закатала рукав. Подпалина от запястья к локтю, та же звезда, другая ветвь. Маркус закрыл глаза. Потом открыл и посмотрел на Роана.

— Инспектор Кель, — сказал он. — Вы свидетель?

— Свидетель, — сказал Роан. — Печать я больше не ношу. Права у меня тоже больше нет. Осталось только слово.

— И спина, — добавила я.

Роан промолчал. Ларс у двери кашлянул и поднял папку.

— Советник Дейн, — сказал он. — У меня заявление о совпадении ожогов и браслетов, подписанное мной как свидетелем. И копия старой описи, на которой печать дома Вейсс поставлена вчера. Я требую публичного разбирательства в присутствии королевского наблюдателя.

Маркус побледнел еще больше. Потом взял себя в руки, откинулся в кресле и заговорил тем учительским тоном, от которого меня когда-то тошнило.

— Целительница Форд, — сказал он. — Вы нарушили клятву. Вы лечили без подтвержденной свободы. Я могу прямо сейчас открыть дело против вас.

— Открывайте, — сказала я. — Только сначала посмотрите на этих детей.

Он посмотрел. Тиса стояла с закатанным рукавом, Олли прижимал обожженную руку к груди, Нора держала его и молчала. Ларс у двери держал папку. Роан сидел на стуле, руки на коленях, без печати, без плаща.

— Я вызываю королевского наблюдателя, — сказал Маркус наконец. — Сегодня в три. Вы все будете здесь.

— Будем, — сказала я. — И браслеты будут. И дети будут. И я буду. И вы, советник, тоже будете.

Он отвернулся к окну. Я взяла саквояж, подобрала записку со стола, кивнула Роану. Мы вышли из кабинета, спустились по лестнице, вышли на крыльцо. Дождь со снегом бил в лицо, холодный, пахнущий камнем. Тиса взяла меня за руку. Олли прижался к Норе. Роан встал рядом со мной, плечо к плечу.

— Три часа, — сказала я. — Успеем поесть и вернуться.

— Успеем.

Мы пошли обратно через нижний город, вчетвером, под мокрым снегом. Тиса шла рядом, не отпуская мою руку, и я чувствовала сквозь перчатку, какие у нее ледяные пальцы. Олли дремал на руках у Норы, прижав обожженную руку к груди, платок Роана сполз ему на плечо.

На углу Малой и Каменной Ларс Вельт остановился.

— Мне нужно в канцелярию, — сказал он. — Забрать второй экземпляр описи и оставить заявление о вызове наблюдателя. Буду у палаты к двум.

— Возьмите, — сказала я и сняла с шеи тесьму с ключом от подвала. — Расписка прежнего смотрителя в средней книге, между листами о приеме сирот за тридцать седьмой год. Не перепутайте страницы, там опись муки перед ней.

Ларс взял ключ, посмотрел на меня внимательно, спрятал во внутренний карман.

— Целительница Форд, — сказал он. — Если наблюдатель откажет, у меня есть копия заявления в малый совет.

— Примет, — сказала я. — Или не примет, и тогда мы подадим в малый совет.

Мы разошлись. У крыльца стояла Марта с полотенцем в руках, она увидела нас, кинула взгляд на Олли, открыла дверь.

В кухне пахло хлебом и лавандой. Марта накрыла стол за минуту: горячая похлебка, хлеб, кружки. Я села, Тиса села рядом, Нора с Олли у печи. Роан стоял у окна и смотрел во двор, где мокрый снег ложился на крышу конюшни.

Через два с половиной часа королевский наблюдатель увидит браслеты, ожоги, расписку и протокол Ларса. Либо Маркус признает продажу имен, либо мы пойдем в малый совет и я потеряю право практики навсегда.

— Илана, — сказала Тиса тихо. — А если наблюдатель встанет на сторону Маркуса?

— Не встанет. Наблюдатель не зависит от палаты. Он зависит от короны.

— А корона?

— Короне нужны живые дети, а не сожженные.

Роан отошел от окна, сел напротив, взял кружку. Пальцы у него были холодные, он согнул их над паром, чтобы согреть. Потом посмотрел на меня через стол.

— Я пойду с вами, — сказал он. — Без печати, без должности. Как свидетель.

— Я знаю, — сказала я.

— И если малый совет спросит, почему я потерял права, я отвечу.

— Я знаю.

Он замолчал. Я отломила кусок хлеба, отдала Тисе. Она взяла и впервые за день улыбнулась одним уголком рта.

После еды я поднялась к себе в спальню, достала из-под кровати кожаную папку, проверила кольцо и письма. Все на месте. Положила папку в саквояж поверх браслетов, застегнула. На столе остался лежать медный браслет Роана с еловой ветвью, звездой и тремя точками. Я не убрала его в коробку.

Внизу хлопнула дверь. Я выглянула: на крыльце стояла Брин, без плаща, мокрая до нитки, в руках узелок.

— Целительница, — сказала она. — Я пришла назвать имя внука.

Я спустилась к ней, взяла под руку, ввела в сени. Роан