Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

— Брин, — сказал он. — Спасибо.

— Не за что, — сказала она. — За мной долг.

Мы посадили ее к печи, дали полотенце, кружку с горячей водой. Она пила и смотрела на огонь.

— Его звали Роан, — сказала она наконец. — Мой внук. Роан Кель. Он сгорел в четыре года. Его брат выжил, потому что браслет не успели надеть. — Она показала на стол, где лежал медный ободок.

Я посмотрела на браслет. Потом на Роана. Он стоял у стены, без плаща, с пустой цепью на груди, и у него дрогнули руки.

— Брин, — сказала я. — Вы расскажете это наблюдателю?

— Расскажу. И назову имя. И скажу, кто его украл.

Я взяла со стола браслет Роана, завернула в чистую тряпицу с запахом лаванды и положила в саквояж, в боковой карман. Роан проводил его взглядом и ничего не сказал.

До палаты мы дошли втроем: я, Роан, Брин. Ларс ждал у крыльца с папкой, расписка лежала сверху, засунутая между двумя листами описи. Нас пустили без слова, секретарь только посмотрел на наши лица и отступил.

На втором этаже у двери кабинета Маркуса стоял человек в сером кафтане с гербом короны на груди. Королевский наблюдатель. Он посмотрел на нас, на саквояж, на Брин, кивнул.

— Войдите, — сказал он.

Я вошла первой.

Глава 18 Печать на ладони. Последний ключ

Утро начиналось не с чая, а с чужих шагов в коридоре. Я услышала их еще из-за полога: тяжелый шаг Марты, легкий Олли, и между ними чужой, слишком ровный, как отмеренный по линейке. Я натянула чистую рубашку, затянула шнурки и пошла на крыльцо, потому что в моем доме чужие шаги не должны были появиться раньше моего взгляда.

На крыльце стоял Роан без плаща. Цепь на его груди висела пустая, печать остыла и не звенела, когда он переступил с ноги на ногу. За его спиной стоял Ларс Вельт в своей темной куртке, с кожаной папкой подмышкой, и Тиса, которая сжимала рукав рубашки так, что белели костяшки. Марта вынесла им три чашки, поставила на перила и отошла, не задав ни одного вопроса. Чужих в моем доме встречали чаем, не криком.

— Ты сегодня поедешь в малый совет, — сказала я, и голос у меня был ровный, без учительской мягкости Маркуса, без хрипоты, которая пришла после бессонной ночи. — Ты пришел просить меня поехать с тобой или сказать, что я остаюсь?

Роан не ответил сразу. Он поднял чашку, отпил, поставил обратно и только тогда посмотрел мне в лицо. Я знала, что он не спал третью ночь, что на скулах у него синева, а под правым глазом лопнул сосуд, потому что он сам вчера налегал на бумаги, пока я варила мазь. Он считал, что у него есть время, и ошибся.

— Я пришел за третьим ключом, — сказал он. — И за твоим отказом. Сначала за отказом.

Я сложила руки на груди, чтобы он не увидел, как они дрожат. Это была не боязнь, это была злость, чистая, как кипяток. Чужими духами от него больше не пахло. Пахло печным дымом, моей мазью и его собственной усталостью. Я отметила это и тут же отогнала мысль прочь, потому что запах не был ни обещанием, ни виной.

— Говори цену, — ответила я. — У меня двенадцать минут до переклички.

— Третье действие печати открывает оставшиеся имена. Одним жестом, без нового браслета, без нового тела. Все одиннадцать сразу. Печать гаснет, я остаюсь без должности и без голоса в своем роде. Малый совет получит право выбрать мне невесту и место, где я буду жить. Я перестану быть инспектором короны сегодня к полудню.

Тиса на крыльце выдохнула так, словно ей дали пощечину. Ларс опустил глаза и раскрыл папку. Я смотрела на Роана, и во мне две вещи говорили разом. Одна говорила: бери, бери сейчас, пока Маркус не уехал в малый совет с серой папкой и не запер имена навсегда. Вторая говорила: ты отдаешь право выбрать себе жену и место в жизни за чужих детей, и эта цена слишком похожа на ту, которую с тебя уже сняли однажды.

— Тебе было четыре, когда у тебя забрали брата, — сказала я. — Ты помнишь, как горел дом?

— Помню запах. Не огонь. Запах, — ответил он коротко.

Я кивнула. Пауза кончилась. Я подошла к нему, протянула руку ладонью вверх и сказала:

— Тогда снимай печать сам. Я не буду держать твою цепь.

Роан снял цепь через голову, положил в мою ладонь медную печать, еще теплую от тела. На ней была видна тонкая трещина по краю, почти незаметная. Он знал, что она треснет после третьего действия. Он знал и принес ее сюда.

Ларс раскрыл папку, и в ней лежал лист с именами всех одиннадцати детей, которых я вписала в учетную книгу по прозвищам. Тиса подала мне браслеты из-под фартука, двенадцать штук, завернутых в чистую тряпицу. Марта вынесла с полки серебряную пластинку реестра из подвала. Все улики были у меня в руках.

— Я не поеду в малый совет, — сказала я. — Я поеду в палату к Маркусу. С тобой, с Ларсом и с Тисой. Пусть он увидит твою спину без рубашки, пусть он увидит мою подпись под протоколом и пусть он сам скажет вслух, что отказывается вернуть имена. Я хочу, чтобы он это произнес при свидетеле, который умеет писать.

Роан впервые за утро посмотрел на меня так, словно я сорвала с него не печать, а рубашку. Это был взгляд не благодарности и не нежности. Это был взгляд мужчины, который понял, что женщина рядом с ним перестала ждать его выбора и сделала свой.

— Ты не хочешь ехать со мной в малый совет, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы Маркус сам запер себя.

— Я хочу, чтобы он произнес цену вслух. Тогда цена будет его, а не твоя.

Тиса вложила свою руку в мою ладонь, и я почувствовала под тонкой кожей след от ее первого ожога, уже бледный, уже почти свой. Олли стоял на крыльце в дверях, прижимая к груди медный ключ от оранжереи, и молчал. Это было его первое утро без превращения за две недели. Я не знала почему, но подозревала, что он знал.

Марта вытерла руки о передник, посмотрела на Роана без улыбки и без жалости и впервые сказала ему:

— В спальне на столе лежит чистая рубашка. Бурая от мази не подойдет для палаты.

Роан кивнул и