Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

ждал не ответа, а прикосновения. Я взяла мазь с полки, ту самую, от которой пахло лавандой и дымом, и провела пальцем по шраму от звезды к последней точке, и кожа под моим пальцем стала горячей, а потом прохладной, и я почувствовала, как у него под ребрами что-то сдвинулось, будто кость встала на место.

— Роан, — сказала я, и он обернулся, и я впервые назвала его по имени в этом доме не при Маркусе и не при Ларсе. — Ты понимаешь, что послезавтра тебя вычеркнут из реестра инспекторов, и что твой род не сможет выбрать тебе жену, и что совет будет решать за тебя?

— Понимаю, — сказал он.

— Тогда зачем?

Он смотрел на меня так, как смотрят на дверь, в которую стучат впервые за много лет, и я видела в его глазах то, что видела у детей на крыше: страх перед тем, что за дверью окажется не спасение, а очередной обман.

— Потому что у меня была сестра, — сказал он тихо. — Ее звали Исса. Ей было пять, когда я пришел из школы и увидел, как с нее снимают браслет. Я держал ее за руку, пока горел шрам. Она превратилась в дракона той же ночью. Мать сказала, что это болезнь. Отец сказал, что это позор. Меня отправили в интернат, и я узнал правду только десять лет спустя, когда увидел твою коробку в подвале.

Я молчала, потому что здесь нечего было сказать, и он это знал. Он наклонил голову, и я увидела, как у него дрогнули ресницы, и я впервые поняла, что он не умеет плакать, потому что его научили, что слезы — это тоже украденное имя, которое нельзя вернуть.

Я наклонилась и поцеловала его в шрам на лопатке, там, где была звезда, и он вздрогнул, и я почувствовала, как под моими губами его кожа стала горячей, а потом ледяной. Я отстранилась, взяла его руку, ту, которой он держал меня на лестнице, и положила ее себе на колено, и он не убрал, и я не убрала.

— Послезавтра в девять, — сказала я. — Ты придешь со мной в палату как частное лицо, без печати, без цепи, и ты скажешь наблюдателю правду про Иссу. Я не обещаю, что этого хватит, чтобы тебя не вычеркнули.

Я проснулась от его дыхания. Оно было ровным, глубоким, со свистом на вдохе, который появляется только у людей, наконец позволивших себе уснуть. Его голова лежала на согнутой руке, другая все еще лежала у меня на колене, и я чувствовала тяжесть его пальцев через ткань юбки. На стуле у двери висела его пустая цепь, моток тонкой меди, похожий на снятую кожу. Я осторожно переложила его руку на стол, подложив под пальцы чистую тряпицу, чтобы не отморозил, и пошла наверх.

В комнате Олли было тихо. Мальчик спал, свернувшись на боку, платок Роана все еще лежал у него на шее поверх ожога, и я видела в утреннем свете, что пятно больше не ползет к сердцу. Оно остановилось на полпути к локтю, край его стал четче, суше, как старая монета. Я наклонилась, положила ладонь ему на лоб, и он не проснулся, только вздохнул и поджал колени к животу, как котенок. Я задержала руку на минуту, считая удары. Пульс был ровный, шестьдесят с небольшим, для восьмилетнего мальчика с чужим ожогом почти нормальный. Я спустилась в кухню.

Там пахло лавандой от тряпицы, в которой лежал браслет Роана, и подгоревшей кашей, потому что я забыла про чугунок, когда мы сидели за столом. Я сняла кашу с огня, перелила в миску, поставила остывать, и пошла будить Марту. Экономка уже сидела в сенях на лавке, в руках у нее была связка ключей и тетрадь в кожаной обложке.

— Двенадцать браслетов, — сказала она, не поднимая глаз. — Я посчитала по описи Веры. Одиннадцать медных, один оловянный без гравировки. Двое детей без рисунка.

— Знаю, — ответила я. — Их привезли последними, со стертым узором.

Марта кивнула, перевернула страницу.

— Я нашла в подвале еще одну коробку, — сказала она. — Под старой оловянной, вторая, оловянная, без крышки. В ней записки. Не Вера писала, почерк другой, мелкий, с наклоном. Я развернула три, не стала читать, принесла тебе.

Она протянула мне три сложенных вчетверо листка. Я взяла их, развернула первый. Записка была короткой, без даты, без подписи: «Принят мальчик четырех лет, имя при рождении Роан Кель, браслет снят при поступлении, ожог обработан, ребенок передан в интернат Святого Адриана под именем подкидыша номер семнадцать». Вторая записка была про девочку: «Принята Исса, пять лет, имя при рождении Исса Кель, браслет снят в присутствии свидетелей, ребенок превратился в дракона той же ночью, тело сожжено в оранжерее, пепел передан заказчику». Третья была про Олли: «Принят Олли, восемь лет, имя при рождении Олли, браслет надет, печать немоты подтверждена, ребенок оставлен в приюте под присмотром».

Я сложила листки обратно, убрала в карман передника. Руки у меня не дрожали, но внутри что-то сжалось, как кулак, который нельзя разжать.

— Марта, — сказала я. — Эти записки не должны выходить из дома. Если приедет поверенный от Вейсс, ты их не видела.

— Я ничего не вижу уже двадцать лет в этом доме, — ответила Марта сухо. — Но тебе я их принесла.

Я пошла обратно в кухню. Роан все еще спал, голова на согнутой руке, пальцы под тряпицей, дыхание ровное. Я села напротив, положила локти на стол, и стала думать. Записки были неопровержимы. Они были написаны не рукой Веры, не рукой Маркуса, почерк был мелкий, с наклоном, я не знала, чей он, но знала, что наблюдатель его установит. В записках было имя Иссы, имя Роана, имя Олли, и дата, хотя бы относительная: до или после того, как Роан попал в интернат. Если Иссу сожгли в оранжерее, а браслет Роана был снят без превращения, значит, у Роана ожог был нанесен не отнятием, а попыткой отнятия, которую остановили. Это меняло всю картину. Это значило, что кто-то в интернате Святого Адриана знал, что мальчик по имени подкидыш номер семнадцать на самом деле Роан Кель, и не вернул ему имя, потому что получил за это деньги.

Я встала, подошла к полке под зеркалом. Там лежал медный ключ от оранжереи, который Брин отдала мне вчера, и браслет Роана в тряпице с лавандой. Я взяла ключ, повертела в пальцах. Медь была холодной, с царапинами, с чужой гравировкой на обратной стороне, которую я раньше не замечала: «Оранжерея