Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

пошел в дом. Я слышала, как по лестнице поднимаются его тяжелые шаги, и понимала, что он идет за рубашкой, а не за мной. Это было правильно. Сегодня он ехал в палату не как инспектор и не как мой мужчина. Он ехал как человек, который отдал последнее право, чтобы двенадцать детей перестали гореть по ночам.

Перед палатой я остановилась у фонарного столба, потому что сердце ушло в горло и не хотело возвращаться. В кармане передника лежал браслет Роана, завернутый в чистую тряпицу, и под ним протокол Ларса с двумя подписями. Саквояж оттягивал плечо: внутри кожаная папка с письмом об увольнении, футляр с кольцом, платок Роана, который я так и не отдала, и серебряная пластинка реестра. На мне была та же рубашка, в которой я варила мазь, только чистая, и это было правильно: я не должна была прятаться за новой тканью.

— Идем, — сказала я, и первая шагнула к двери палаты.

Привратник узнал Роана, отступил на полшага и доложил о нас, не дожидаясь, пока мы поднимемся. Маркус ждал вчера. Сегодня он не ждал, потому что думал, что ночь сделает за него всю работу: Роан передумает, я испугаюсь, дети останутся в приюте без имени. Ночь сделала другое. Она сделала шрам на его спине и подпись Ларса под моим протоколом.

На втором этаже пахло воском и старой бумагой. Секретарь открыл дверь кабинета, не стуча, и я вошла первая, не дожидаясь приглашения. Маркус стоял у окна в темном кафтане, с чашкой чая в руке, и смотрел на крыши нижнего города так, словно считал их. Я положила саквояж на стул для посетителей, не раскрыла его и не села. Это была его территория, его кресло, его право смотреть сверху, и сегодня я отказалась от этого права первой.

— Марта передала шкатулку с серебряной пластинкой? — спросила я вместо приветствия.

Он обернулся. Голос у него был мягкий, почти отеческий, но я уже знала цену этой мягкости: ею он учил меня десять лет назад молчать, когда я видела лишнее.

— Получил, — ответил он. — И протокол Вельта получил. И письмо ваше, Илана, получил тоже. Я ждал вас вчера, вы не пришли. Это меня огорчило.

— Я лечила человека, — сказала я. — Сегодня пришла.

Роан вошел следом, встал за моей спиной не как инспектор, а как свидетель, который больше не прячется за цепью. Ларс занял место у двери и раскрыл свою папку, чтобы Маркус видел чистый лист для новой записи. Тиса осталась в коридоре, потому что я запретила ей входить: ей не нужно было слышать, как советник торгуется ее именем.

— Двенадцать имен, — сказала я. — Двенадцать браслетов в подвале, серебряная пластинка реестра, расписка прежнего смотрителя и протокол осмотра браслета, который вы опознали вслух два дня назад. Я требую вернуть имена добровольно, при свидетеле, сегодня, до полудня. Если вы откажетесь, я пойду в малый совет с браслетом № 2 и спиной человека, на котором он сидел с детства. Вы сами выберете, в каком составе вас будут судить: в кабинете или в зале.

Маркус поставил чашку на подоконник, подошел к столу и сел в кресло. Руки он положил на столешницу ладонями вниз, и я увидела, как побелели костяшки.

— Вы нарушили клятву, Илана, — сказал он. — Вы лечили без подтвержденной свободы. Палата откроет дело против вас, и я не смогу его остановить, даже если захочу.

— Откройте, — ответила я. — Я отвечу за каждое касание. Сначала верните имена, потом судите меня за лечение. В таком порядке.

Он молчал, и я видела, как он считает: сколько стоит отказ, сколько стоит согласие, сколько стоит его собственное кресло. Ларс держал перо над листом и не торопил, потому что понимал: запись должна быть точной.

— Роан, — позвал Маркус. — Вы потеряли право голоса по жене. Совет рода выберет вам невесту. Вы уверены, что хотите идти дальше?

Роан шагнул вперед, и я почувствовала, как воздух между нами сдвинулся. Он положил на стол пустую цепь без печати. Металл звякнул о дерево, и этот звук был сухим, как треск лопнувшей печати.

— Я не уверен, — сказал он. — Я знаю. Я отдал третье действие вчера ночью, у себя на спине, при вашем поверенном и вашем протоколе. Печать погашена. Я больше не инспектор короны, и у меня нет голоса ни в каком совете. Если вы откажете вернуть имена, Илана пойдет в малый совет с моей спиной и подписью Ларса. Моя цена уже названа. Назовите свою.

Я смотрела на Роана и впервые понимала, что он не играет в инспектора, не отрабатывает регламент и не торгуется чужим горем. Он сидит за столом напротив человека, который когда-то учил меня, и кладет перед ним пустую цепь, потому что у него не осталось ничего, кроме слова. Это была самая дорогая вещь, которую я видела в кабинетах палаты.

Маркус смотрел на цепь, и я видела, как у него дрогнули пальцы. Он поднял взгляд на меня, и я впервые за десять лет посмотрела на него не снизу вверх, а прямо, как на равного, который сел за стол передо мной и пытается купить мою тишину.

— Илана, — сказал он, и голос у него стал тонким. — Я не могу вернуть имена одним жестом. Это не моя власть. Это решение малого совета.

— Это ваша власть, — ответила я. — Вы подписали приказ о продаже, вы опознали почерк, вы сидите в этом кресле. Либо вы вернете имена сегодня, либо я подаю жалобу королевскому наблюдателю через Ларса. Выбирайте сейчас.

Он молчал. Я молчала тоже, потому что торг здесь был не за серебро, а за его лицо. Роан не сводил с него глаз, и я видела, как у Маркуса оседают плечи под тяжестью чужой честности.

— Хорошо, — сказал он наконец, и голос у него стал глухим. — Я подпишу распоряжение о возврате имен. Но я требую, чтобы палата рассмотрела дело о вашей клятве отдельно. Я не могу закрыть его.

— Я и не прошу закрыть, — сказала я. — Я требую, чтобы меня судили публично, при том же наблюдателе, с теми же браслетами на столе. Если я нарушила клятву, пусть это увидят двенадцать человек, а не один советник в кабинете.

Он открыл верхний ящик стола, достал лист с гербовой печатью палаты, обмакнул перо и медленно вывел: «Распоряжение о возврате двенадцати имен, проданных из реестра приюта Вейн, в порядке исключения». Я смотрела, как он пишет, и считала буквы, потому что это было единственное, что я могла контролировать, пока он