Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

Роан не двинулся с места, пока чернила не высохли. Ларс записал каждое слово. Маркус поставил подпись, прижал печать и подвинул лист ко мне через стол. Я взяла его, подержала в руках, почувствовала шершавый край гербовой бумаги и положила в саквояж, поверх кольца и писем.

— Разбирательство по клятве — послезавтра, в девять утра, в этом же кабинете, — сказал Маркус. — Я приглашу наблюдателя. Я не обещаю, что выиграю.

— Вы не выиграете, — ответила я. — Но это уже не ваша забота.

Я застегнула саквояж и вышла из кабинета первой. В коридоре Тиса стояла у стены, прижимая к груди свой узелок с браслетами, и смотрела на меня так, словно впервые за два года поверила, что взрослые могут сказать правду и не отступить. Я кивнула ей, и этого было достаточно.

Роан догнал меня на лестнице, потому что я не стала ждать его в коридоре палаты. Он взял меня за локоть выше запястья, там, где кожа была холодной от утреннего камня, и я не сбросила его руку, потому что у него в кармане лежала пустая цепь, и я понимала, что ему нужно за что-то держаться.

— Не сегодня, — сказала я тихо, и он разжал пальцы.

Мы вышли на крыльцо палаты. Секретарь смотрел в окно и делал вид, что не видит, как бывший инспектор короны ведет за собой женщину, которую час назад допрашивали в кабинете наверху. Марта ждала у калитки с подносом, закрытым полотном, и я поняла, что она несла чай не для Маркуса, а для нас, потому что она знала, что мы не сядем пить в его кабинете.

Роан забрал у нее поднос молча, и она отдала без вопросов. По дороге домой мы шли молча, и я считала его шаги, потому что считать чужие шаги легче, чем собственные. У калитки приюта Тиса отстала, потому что Брин позвала ее помочь с бинтами, и мы остались втроем: я, Роан и Ларс, который впервые за свою карьеру видел, как с живого человека сходит украденное имя, и расписался под протоколом против себя и против меня.

На кухне пахло хлебом и мазью от ожогов, и я поняла, что Нора уже сварила отвар для Олли. Роан поставил поднос на стол и сел на лавку у печи, и я увидела, как у него дрогнули плечи, когда он опустил руки. Он не сказал мне ничего, и я не сказала ему ничего, потому что между нами лежал лист с гербовой печатью, и этот лист был дороже любых слов, которые мы могли бы произнести.

Ларс сел за стол, раскрыл папку и начал писать протокол осмотра браслета № 2, и я слышала, как перо скрипит по бумаге. Роан смотрел на свои руки, и я видела, что на правой ладони у него кожа побелела там, где он сжимал цепь, пока мы шли через нижний город. Я подошла к нему, взяла его руку и разжала ему пальцы, и он не сопротивлялся, потому что у него не было сил, и потому что я была единственным человеком в этом доме, который имел право к нему прикоснуться.

Я нанесла ему мазь от ожогов на ладонь, и он закрыл глаза. Ларс поднял голову от протокола и посмотрел на нас, и я видела, как у него дрогнуло перо, потому что он впервые видел, чтобы целитель лечил не ожог от печати, а обычный ожог от собственных пальцев. Роан открыл глаза, и я увидела в них то, что видела у Тисы, когда она впервые перестала бояться, что ее снова предадут. Он взял мою руку, не сильно, и поднес к губам, и поцеловал костяшки пальцев, и я не отняла руку, потому что это был не поцелуй, а признание.

— Не уходи сегодня, — сказал он, и голос у него был хриплым. — Не про дом. Про меня.

— Я буду здесь, — ответила я. — Но руку заберу.

Он разжал пальцы, и я забрала руку, и он не стал ее удерживать. Ларс дописал протокол, и я расписалась в нем той же рукой, которой только что лечила ему ладонь. Роан взял у меня протокол, поставил свою подпись рядом с моей и положил лист на стол, под браслет, который остался лежать после прошлой ночи. Браслет и протокол легли рядом, и я поняла, что это первая вещь в этом доме, которая принадлежит ему и мне одновременно.

Марта принесла чай, и Нора принесла хлеб, и мы сели за стол вчетвером, и я впервые за три ночи поела, и это был самый простой ужин в моей жизни.

Я положила браслет на полку под зеркалом рядом с медным ключом, и он лег точно в пыльный прямоугольник, оставшийся от печати, которую убрали утром. Металл был теплым, будто его только что держали в руках, и от гравировки пахло хвоей и старой кровью, которую целительский палец умеет отличать от свежей. Я вытерла руки о передник и пошла в кухню, потому что там ждал Роан, и я знала, что он не ляжет спать, пока не получит от меня что-то кроме молчания.

Он сидел за столом, без рубашки, в одной нижней сорочке, и я впервые увидела его плечи без повязки и без ткани, только бинт на правом боку, где Марта прикрыла ему ссадину от лавки. Ларс ушел в палату с протоколом и обещал вернуться к утру с ответом наблюдателя, и теперь мы были в доме одни, если не считать спящих детей наверху и Норы, которая ушла к себе через двор.

Я села напротив него и налила себе остатки чая, который остыл, пока мы подписывали бумаги. Чай был горьким и слишком крепким, и я пила его, чтобы занять рот, потому что не знала, с чего начать разговор, который не был про дом и не был про детей.

— Покажи спину, — сказала я.

Он не спросил зачем, потому что между нами уже не осталось места для этого вопроса. Он повернулся на лавке, подтянул сорочку к затылку, и я увидела шрам от лопатки к пояснице, бледный, с рисунком еловой ветви, звезды и трех точек. Третья точка теперь была не точкой, а тонкой полоской, и я поняла, что печать ушла не до конца, а только до границы, которую он сам себе поставил.

— Второй раз из трех, — сказала я. — Третий раз будет завтра, если ты согласишься.

Он молчал, и я видела, как у него напряглись лопатки, потому что он