Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

Я взяла у Ларса чистый лист, положила перед Маркусом перо. Он посмотрел на меня, и впервые в его глазах я увидела страх вместо злости. Он подписал.

Я взяла лист, понюхала бумагу. Она пахла его духами, чужими и тяжелыми. Положила в саквояж, поверх браслетов.

— Благодарю, — сказала я Маркусу. И вышла из кабинета.

На лестнице меня ждал Роан. Без цепи, без печати, в чистой рубашке, которую я гладила вчера. Он посмотрел на меня, на саквояж.

— Получилось?

— Получилось.

Он протянул руку. Я отдала ему чугунок, потому что руки у меня дрожали. Он взял чугунок, поставил на ступеньку, наклонился и поцеловал меня в шрам на запястье, где ночью я резала себе палец, чтобы кровью подписать протокол.

— Идем домой, — сказал он.

— Идем.

На крыльце палаты стояла Марта с подносом чая. Она посмотрела на наши руки, ничего не сказала, налила чай в три чашки. Чай был горький.

— Нет, — сказала я Марте. — Купи нормальный чай. Если уж спасать проклятый драконий род, то хотя бы не на этой бурде.

Марта фыркнула, но чашки убрала молча.

Дорога до приюта шла через нижний город. Роан нес чугунок в левой руке, мой саквояж в правой. У ворот приюта стояла чужая лошадь, гнедая, с медными бляхами на сбруе. Я узнала дом Вейсс по бляхам прежде, чем узнала человека на крыльце. Тот самый высокий поверенный с блокнотистом. Блокнотист жался к столбу, поверенный сидел на перилах, как будто имел право.

— Целительница Форд, — сказал он, не вставая. — У меня новый указ палаты опеки. Двое детей сегодня передаются под родственную опеку дома Вейсс. Подпись Маркуса Дейна, печать палаты, время — час назад.

Я поставила саквояж на снег.

— У меня тоже, — ответила я. — Подпись Маркуса Дейна, печать палаты, время — час назад. О возврате двенадцати имен.

Он сощурился.

— Покажете?

— Покажу, если вы покажете свой.

Роан шагнул вперед, не заслоняя меня, просто встал так, чтобы поверенному пришлось поднять голову. Поверенный посмотрел на его пустую грудь, где раньше висела цепь, и убрал лист обратно за обшлаг.

— У нас есть время до утра, — сказал он. — Утром приведу стражу.

— Приводите, — ответила я. — Утром я варю мазь. Если ваши люди захотят сварить ее вместе со мной, милости прошу.

Он спустился с перил. Лошадь всхрапнула, ударила копытом по мерзлой земле. Блокнотист засеменил за ним.

Тут из-за угла кухни выбежала Тиса. Она была босая, в одной рубашке, с красными пятнами на щеках.

— Илана, там Олли, — сказала она. — Он опять.

Я не дослушала. Саквояж перешел в руки Роана, я побежала к крыльцу. На пороге стояла Марта, она отступила, и я увидела Олли. Он сидел на полу в сенях, привалившись спиной к стене. Правая рука у него была вытянута вдоль тела, ожог от плеча к локтю расплылся темным пятном, которого вчера не было. Глаза закрыты, губы синие.

— Когда стало плохо? — спросила я, опускаясь на колени.

— С полудня, — сказала Марта. — Он не ел, не пил. Я думала, спит.

Я расстегнула ворот его рубашки. Под ключицей кожа вздулась, под ней что-то двигалось. Ожог полз к сердцу. У меня было два часа, может, три. Я достала из кармана передника баночку с мазью, которую сварила прошлой ночью. Пальцы у меня не дрожали. Не имели права.

— Марта, чугунок на плиту. Тиса, воды холодной, чистой тряпки, платок чистый. Роан, браслеты из саквояжа, все двенадцать, на стол в кухне.

Тиса убежала. Роан не шевельнулся.

— Браслеты, — повторила я.

Он поставил саквояж, открыл, вынул жестяную коробку, понес в кухню. Марта подхватила чугунок.

Я осталась одна с Олли на полу в сенях. Его сердце под моей ладонью стучало слишком редко. Мазь пахла лавандой и дымом. Я наносила ее от локтя к плечу, останавливая пятно на каждом сантиметре. Кожа под пальцами становилась горячей, потом ледяной, потом опять горячей. Олли застонал, не открывая глаз. Я шепнула ему его имя, которое помнила с той ночи, когда он сказал его впервые, в подвале, над коробкой с браслетами. Шепнула громче. Пятно замерло на полпути к сердцу.

В кухне загремело железо. Роан раскладывал браслеты на столе, двенадцать кругов из меди, латуни и олова, каждый со своим узором. Потом вошла Марта с чугунком, поставила на плиту, и в сенях запахло травами.

— Олли, — сказала я. — Открой глаза.

Он открыл. Серые, испуганные, живые. Я перевела дух и впервые за весь день почувствовала, что у меня тоже есть сердце, и оно колотится.

— Ты в своем доме, — сказала я. — Ты в безопасности. И у тебя сегодня именины.

Он посмотрел на меня, потом на свою руку. Пятно остановилось. Кожа под ним порозовела. Я помогла ему встать, повела в кухню. На столе лежали двенадцать браслетов, и среди них — его, с еловой ветвью, звездой и тремя точками, последняя точка теперь была тонкой полоской.

— Это мой, — сказал Олли.

— Твой.

Роан стоял у плиты, помешивал мазь. Руки у него больше не дрожали.

Я вымыла руки в тазу, который Марта поставила у плиты, и вода стала розовой. На пальцах остался запах мази. Роан сидел на лавке у стола, чугунок перед ним, руки сложены, как у человека, который больше не знает, куда их деть. Браслеты лежали рядом, двенадцать кругов, и среди них — его, с моим именем, которое он сегодня впервые назвал вслух.

— Иди сюда, — сказала я.

Он встал, подошел. Я взяла его правую руку, разжала побелевшие пальцы, нанесла мазь на ладонь. Кожа была холодная, почти мертвая. Я растирала медленно, от запястья к кончикам. Он смотрел на мои руки, не на меня.

— Больно? — спросила я.

— Нет.

— Врешь.

— Вру, — сказал он. — Немного.

Я подняла голову. На скулах у него синева, под правым глазом лопнул сосуд.

— Роан, — сказала я. — Ты сегодня отдал печать. Ты понимаешь, что это значит?

— Завтра меня вычеркнут из реестра. Род Кель не сможет выбрать тебе жену, — добавила я. — Ты останешься один в чужом городе с пустой цепью на груди.

— Я знаю, — сказал он. — Зачем?

Он помолчал, глядя на мои руки, лежавшие на его ладони.

— У меня была сестра, — сказал он. — Ей было пять. С нее сняли браслет, и она превратилась в дракона той же ночью. Меня отправили в интернат. Правду я узнал десять лет спустя, когда пришел в приют инспектором и увидел Олли.

Я держала его руку и молчала. Молчание было первым за три дня, которое не нужно было заполнять.

— Ее звали Исса, — сказал он. — Я не помню ее