Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

— Я знаю, — ответила я. — Я видела цену.

Тиса подошла к нам с печи, села на корточки рядом с Роаном. Она протянула ему чистую тряпицу и сказала:

— Перевяжи руку. Завтра тебе идти в палату, а у тебя пальцы синие.

Роан взял тряпицу, посмотрел на девочку, и она впервые не отвела взгляда. Я видела, как дрогнул его кадык, как он сглотнул что-то тяжелое.

— Спасибо, Тиса, — сказал он.

Она кивнула, встала и ушла к печи. Роан перевязал пальцы тряпицей сам, без моей помощи, и впервые за вечер его руки перестали дрожать.

Я встала, подошла к столу, достала из саквояжа чистый лист и чернила. Написала четыре пункта: первое — завтра в девять быть у палаты с Ларсом и Тисой; второе — передать коробку с браслетами королевскому наблюдателю лично; третье — после разбирательства вернуть клятву через публичный отказ палаты либо через собственноручный отказ от дома; четвертое — купить нормальный чай, потому что спасать проклятый драконий род на этой горькой бурде я больше не намерена.

Роан прочитал через мое плечо и хмыкнул.

— Четвертый пункт я подпишу, — сказал он.

Я положила ему перо. Он расписался под четвертым пунктом, и его подпись легла рядом с моей, и это было первое совместное решение, которое мы приняли не под страхом суда, а просто так.

За стеной заскрипела кровать Олли. Я поднялась, подошла к двери спальни первого этажа, прислушалась. Мальчик спал, дыша ровно, без хрипа. Платок Роана с инициалами и чужими духами лежал у него на шее поверх ожога, который сегодня утром перестал расплываться к локтю и начал подсыхать по краям. Я поправила ему одеяло и вернулась на кухню.

Роан не встал с места. Он сидел у стены, и его тень от свечи лежала рядом с моей на половицах.

— Останешься? — спросила я.

— Если пустишь.

— Кухня твоя, — сказала я. — Лавка у печи твоя. Постелю я тебе сама.

Я достала из шкафа чистое полотно, бросила ему на колени. Он поймал его одной рукой и впервые за три ночи улыбнулся одним уголком рта.

— Я буду здесь, — сказал он. — Спасибо.

— Не за что, — ответила я. — Это мой дом.

Я задула свечу на столе, оставив только ту, что горела у печи. Огонь отбросил его тень на стену, и я села рядом, плечом к плечу, не касаясь, но близко. На полке под зеркалом лежали медная печать с тонкой трещиной по краю, браслет Роана в тряпице, ключ от оранжереи, серебряная пластинка реестра. Утром мы пойдем в палату и вернем двенадцать имен. А пока я сидела рядом с человеком, который отдал за моих детей свой последний голос, и впервые за долгое время не хотела уйти.

Утро пришло с тем мокрым светом, от которого болят виски и хочется вымыть пол заново. Я стояла у печи, когда за окном послышалсяось шарканье лопатой, и через минуту на крыльцо вышел Рыжик в одной рубашке, с красными ушами и горячим пирожком в руке, который Нора сунула ему в карман через форточку.

— Снег валит, — сказал он, сунул нос в кухню и уставился на полку, где лежала печать. — А это что, золотое?

— Медное, — ответила я. — Не трогай.

— Я и не трогаю. — Он утащил пирожок обратно на крыльцо, и я слышала, как он чавкает, глядя на пустой двор.

Я открыла сундук под люком, достала жестяную коробку и высыпала двенадцать браслетов на чистое полотно. Двенадцать медных ободков с разной гравировкой: еловая ветвь, три точки, лист, две волны, круг, звезда, крест, олень, лоза, птица, полумесяц, и сломанный одиннадцатый, который я так и не собрала. Я разложила их по порядку реестра, потом по ожогам, которые мы с Ларсом срисовали вчера, и каждый лег рядом со своим узором. Совпало десять. На двух гравировка была стерта, и я не знала, чьи они.

Роан вошел в кухню в той же нижней сорочке, с перевязанной тряпицей ладонью, и встал за моей спиной.

— Двенадцать, — сказала я, не оборачиваясь. — Десять совпали с ожогами. Два без гравировки.

— Двое, — сказал он, — которых привезли уже со стертым узором. Их привезли последними.

Я положила палец на сломанный браслет.

— Этот не собрать, — сказала я. — Половина у тебя в кармане, половина здесь. Но рисунок совпадает с ожогом Олли, а гравировка та же, что у тебя на спине. Это значит, что браслетов было больше, чем двенадцать. Кто-то снял свой раньше, и его имя ушло.

Роан молча кивнул.

— Исса, — сказала я. — Ей было пять. Ты говорил.

Он отвернулся к окну, и я не стала смотреть ему в лицо. Я знала, что он плачет без слез, и знала, что трогать его сейчас нельзя.

— В девять, — сказала я. — У палаты. Ларс будет с папкой. Ты пойдешь как свидетель. Спину покажешь только если попросят. Без печати ты не обязан.

— Пойду, — ответил он. — Покажу сам.

Я кивнула, собрала браслеты обратно в коробку, завернула в полотно и положила в саквояж поверх кольца, расписки и протокола. На крыльце послышались шаги, и в кухню вошла Тиса в чистой рубашке, с собранными в косу волосами. Она посмотрела на саквояж, потом на Роана, потом на меня.

— Я готова, — сказала она. — Покажу руку, покажу ожог на боку, скажу имя, которое мне дала мама.

Я впервые за долгое время улыбнулась ей.

— Спасибо, Тиса, — сказала я. — Иди с Ларсом. Мы пойдем следом.

Она ушла в сени, и я слышала, как она говорит Ларсу, чтобы он не забыл протокол и чистый лист. Мне стало смешно и страшно одновременно.

За дверью послышалось ржание лошади, и я выглянула в окно. У крыльца стояла серая карета без герба, и кучер в сером кафтане снимал шапку. Я узнала его: это был человек, который вчера встречал нас у двери Маркуса. Королевский наблюдатель. Он приехал раньше, чем мы его ждали.

Роан шагнул к двери, но я положила руку ему на грудь.

— Не выходи, — сказала я. — Это ко мне.

— К нам, — поправил он.

Я взяла саквояж, открыла дверь и вышла на крыльцо. Снег валил густо, ложился на перила и на мои волосы. Наблюдатель смотрел на меня спокойно, без улыбки, без неприязни.

— Целительница Форд, — сказал он. — Корона решила не ждать девяти. Маркус Дейн подал в отставку час назад. Полномочия палаты опеки по вашему делу переданы мне до особого распоряжения. Я приехал, чтобы принять у вас коробку с браслетами, реестр