Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

Я поставила саквояж на перила, расстегнула ремни и выложила все прямо на мокрое дерево: жестяную коробку, серебряную пластинку, свернутую расписку, протокол Ларса, письмо об увольнении. Наблюдатель не прикасался. Он смотрел.

— Целительская клятва, данная дворцовой лечебнице, — сказал он, — считается разорванной палатой короны с момента подписания настоящего протокола. Увольнение целительницы Форд признано незаконным, поскольку совершено без малого совета, без печати палаты, без выходного жалования и без права на апелляцию. Свободная практика по лечению драконьих ожогов подтверждается с сегодняшнего дня за подписью королевского наблюдателя. Дом приюта Вейн возвращается в ваше полное распоряжение.

Он достал из кафтана сложенный лист, положил его поверх расписки и кивнул.

— Распишитесь здесь, — сказал он.

Я взяла протянутое перо, подписала, и чернила легли ровно, без клякс. Наблюдатель снял с пояса вторую печать, тяжелую, с гербом, и приложил к листу. Потом собрал все обратно в саквояж, застегнул ремни и протянул его мне.

— Саквояж останется у вас, — сказал он. — Коробка с браслетами поедет со мной в палату. Реестр и расписка тоже. Копии будут готовы к полудню.

Я отдала коробку, реестр и расписку, оставила себе только копию протокола и письмо об увольнении с подписью Маркуса. Наблюдатель сел в карету, кучер тронул поводья, и лошади ушли по мокрому снегу в сторону Малой.

Роан стоял за моей спиной на крыльце, и я слышала его дыхание.

— Свободна, — сказала я. — Клятвы больше нет.

Он положил руку мне на плечо, и я не сбросила ее. Я смотрела, как карета сворачивает за угол, как снег засыпает следы колес, как Тиса выходит на крыльцо с мокрым платком в руке.

— Перекличка, — сказала я. — Сейчас.

Я вошла в дом, встала у стола, положила перед собой копию протокола и письмо об увольнении. Роан сел у печи. Тиса встала рядом со мной. Марта вынесла двенадцать чашек. Нора привела детей со второго этажа. Олли вошел последним, в платке Роана, с подсыхающим ожогом, и встал у двери, не зная, куда деть руки.

— Дети, — сказала я. — С этого дня вы больше не Рыжик, не Зайка, не Лис. С этого дня я буду называть вас по именам, которые вы получили при рождении. Те, кто их помнит, — вслух. Те, кто не помнит, — подойдут ко мне, и я открою ваше имя сама.

Тиса первой.

— Аниса, — сказала она, и голос у нее дрогнул. — Меня зовут Аниса.

Олли подошел ко мне, положил ладонь на стол и посмотрел снизу вверх. Я взяла его руку, повернула ожогом к свету, и узор еловой ветви, звезды и трех точек лег мне на пальцы, как ключ к замку.

— Олли, — сказала я. — Твое имя Олли. Ты его помнишь.

Он кивнул, и слеза скатилась по его щеке, и он не стал ее вытирать. Я обняла его одной рукой, и он впервые за долгое время не отстранился.

Тиса первой.

— Аниса, — сказала она, и голос у нее дрогнул. — Меня зовут Аниса.

Я записала имя в новую тетрадь, которую купила вчера на углу Малой. Чернила легли ровно, без клякс. Тиса стояла рядом и смотрела, как перо идет по бумаге, и я видела, как у нее подрагивают пальцы. Она впервые за два года услышала свое имя вслух при свидетелях, и это стоило ей больше, чем весь сегодняшний снег.

Олли подошел ко мне, положил ладонь на стол и посмотрел снизу вверх. Я взяла его руку, повернула ожогом к свету, и узор еловой ветви, звезды и трех точек лег мне на пальцы, как ключ к замку. Третья точка была тонкой полоской, почти растаяла.

— Олли, — сказала я. — Твое имя Олли. Ты его помнишь.

Он кивнул, и слеза скатилась по его щеке, и он не стал ее вытирать. Я обняла его одной рукой, и он впервые за долгое время не отстранился. Платок Роана пах его чужими духами, и я не убрала его с шеи мальчика.

Роан поднялся с лавки у печи, и я видела, что у него побелели костяшки пальцев. Он подошел к столу, положил ладонь рядом с ладонью Олли, и рисунок на его шраме совпал с рисунком на ожоге мальчика до последней точки. Олли посмотрел на его руку, потом на его лицо, и я впервые увидела, как мальчик улыбается без страха.

— Дядя Роан, — сказал он тихо.

Роан закрыл глаза и не ответил. Я знала, что он не может говорить сейчас, и не стала торопить. Тиса первой поняла, что нужно делать, и подала ему стакан воды. Он выпил, не глядя, и вода пролилась ему на грудь, но он не заметил.

Из сеней послышались шаги, и в кухню вошла Марта с подносом. На подносе стояли двенадцать чашек, и в каждой дымился отвар из сушеной мяты с медом. Она поставила поднос на стол, обвела нас взглядом и кивнула.

— Садитесь, — сказала она. — Перекличка закончится за столом, а не у порога.

Нора привела детей со второго этажа. Их было девять, и каждый нес свою чашку осторожно, как несут свечу. Мальчик по прозвищу Рыжик сел рядом с Тисой, девочка Зайка устроилась на коленях у Норы, Лис забился в угол у печи и не смотрел ни на кого. Олли сел рядом с Роаном, и его маленькая рука лежала на локте мужчины, как будто так было всегда.

Я села во главе стола, положила перед собой тетрадь с именами и письмо об увольнении, и посмотрела на каждого ребенка по очереди. Десять имен я уже знала, два предстояло открыть сегодня.

— Лис, — сказала я. — Иди сюда.

Мальчик у печи не двинулся с места. Роан встал, подошел к нему, сел рядом на корточки и положил руку ему на спину. Я видела, как дрогнули его плечи, когда ребенок отшатнулся, но он не убрал руку.

— Я здесь, — сказал Роан. — Иди к тете Илане. Она откроет тебе имя.

Лис поднял голову, посмотрел на Роана, потом на меня, и медленно подошел к столу. Я взяла его ладонь, нашла на тыльной стороне руки почти стертый рисунок, похожий на две еловые шишки рядом, и нанесла мазь от ожогов. Кожа под моими пальцами стала горячей, потом прохладной, и рисунок проступил четче, как будто его процарапали заново.

— Тарин, — сказала я. — Тебя зовут Тарин.

Мальчик всхлипнул и спрятал лицо у меня в плече. Я погладила его по голове и записала имя в тетрадь. Остался последний ребенок, девочка, которую привезли в приют прошлой зимой со стертой гравировкой.