Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

— Идем, — сказала я Тисе. — Домой.

Засов лязгнул за нашей спиной. Я перехватила саквояж поудобнее и почувствовала сквозь кожу холод серебряной пластинки. Тиса шла рядом, не поднимая головы, и я видела, как у нее дрожат пальцы — не от холода, от ярости. Жилет она подобрала с пола и накинула на плечи прямо в коридоре, даже не застегнув. Пусть злится. Злость сейчас честнее слез.

У выхода из палаты нас ждал Ларс. Стоял у двери, прижимая к груди папку с протоколом, вид у него был такой, будто он сам не понял, что только что произошло. Я остановилась.

— Ларс. Вы занесете запись о сличении в реестр палаты до вечера. Не позже.

Он кивнул, и я увидела, как у него дрогнули губы. Не от страха. От того, что впервые за долгую службу он сделал запись, которую не стыдно показать матери.

— Занесу. Илана… простите. Я знал, что реестр существует. Не знал, что в нем.

— Теперь знаете. Этого достаточно.

На крыльце пахло мокрым снегом и навозом с соседней улицы. Тиса поежилась, я накинула ей на голову свой платок. Мы пошли к приюту пешком, потому что извозчик в такую погоду стоил дороже обеда, а у нас дома ждал обед без хлеба.

Дорога шла через нижний город. Я считала не лавки, а свои шаги и думала о том, что послезавтра в девять утра мне снова придется сидеть напротив Маркуса. Только теперь за его спиной будет стоять королевский наблюдатель, и слова мои будут не жалобой, а обвинением. Мысль была холодная и ясная, как вода в колодце.

Роан шагал рядом, я краем глаза ловила его движение: как он несет пустой саквояж, как поправляет ворот рубашки, как смотрит вперед, а не на меня. Это было правильно. Сейчас мне не нужно было, чтобы на меня смотрели. Мне нужно было нести саквояж и думать о браслетах.

У дома Брин стояла у своей калитки. Я замедлила шаг. Она увидела нас, и лицо у нее стало таким, будто она ждала именно сегодня. Я подошла к забору.

— Брин. Послезавтра в девять. В палате. Я назову имя вашего внука. При свидетелях. Приходите.

Она не ответила. Только кивнула и прижала к груди ключ от оранжереи, который я ей так и не забрала. Мы разошлись, и Тиса снова пошла рядом, не отставая и не обгоняя.

У приюта Марта Зейн уже ждала на крыльце. Увидела нас и сразу ушла внутрь, через минуту из кухни потянуло хлебом. Я остановилась на пороге и посмотрела на Роана. Он стоял с саквояжем в руке и ждал, пока я войду первой.

— Ключ от кухни остается у меня, — сказала я. — Условие прежнее.

Он кивнул.

Сени пахли хлебом и мокрой шерстью. Я прислонила саквояж к стене, расстегнула кожаные застежки и достала серебряную пластинку. Холодная, как та вода, которой Роан поил Олли ночью. Я положила ее на полку под зеркалом, рядом с медным ключом от кухни, и постояла секунду, глядя, как два металла лежат рядом — чужой и свой.

Из кухни потянуло хлебом сильнее, и я поняла, что Марта не просто ждала — она уже месила. Я переобулась в сухие башмаки, подобрала с гвоздя чистый передник и пошла к Олли.

Дверь в его комнату была приоткрыта. Роан сидел на табурете у кровати, держал мальчика за руку повыше локтя. Повязка сползла, и я увидела ожог — он сполз к локтевому сгибу и стал шире, рисунок расплылся, как чернила на мокрой бумаге. У меня сжалось горло.

— Вода, — сказала я, не здороваясь.

Роан кивнул и вышел. Я села на его место, положила ладонь Олли на свою и почувствовала, как у него дрожат пальцы. Не от боли — от страха, что я заберу руку.

— Я здесь. Смотри на меня, не на руку.

Он поднял глаза. Серые, как зола, и слишком взрослые для восьми лет. Я размотала повязку, осмотрела край. Кожа вокруг ожога покраснела, но гноя не было. Хорошо. Кора с медом работает.

Роан вернулся с ведром, поставил у моих ног и сел на пол рядом с табуретом. Не на табурет — на пол. Так он был ниже меня, и Олли не пришлось тянуться через его плечо, чтобы видеть мои руки.

Я начала промывать ожог. Олли зашипел сквозь зубы, но руки не отнял. Роан молча подавал чистые тряпицы. На четвертой наши руки задели друг друга, и я почувствовала, какие у него холодные пальцы. Он не дрожал — просто кровь отлила, потому что сидел на каменном полу без огня.

Я промолчала. Нанесла мазь от звезды к локтю, как учила его ночью, и Олли впервые за эти сутки выдохнул. Не застонал — выдохнул. Положила свежую повязку, прижала, перевязала.

— Спасибо, — сказал Олли.

Я замерла. Голос хриплый, тихий, будто он разучился им пользоваться, но это было его первое слово за двое суток. Роан на полу поднял голову.

— Пожалуйста. Теперь спи.

Олли закрыл глаза. Я посидела еще минуту, пока повязка не впиталась, потом встала и кивнула Роану на дверь. Он поднялся, и мы вышли в коридор. За нами Олли уже дышал ровно.

В кухне Марта вынимала из печи вторую буханку. Пар ударил в лицо, и я поняла, как давно не ела горячего. Роан остановился у порога, не решаясь сесть без приглашения. Я кивнула на лавку. Он сел.

— Ешь, — сказала я, отламывая ему край хлеба. — У нас послезавтра суд, а ты синее моего передника.

Он взял хлеб, откусил и вдруг остановился. На лавке рядом с ним лежал запечатанный конверт с сургучом палаты опеки. Не мой — его. Марта поставила перед нами миску с кашей, отодвинула конверт к Роану и вышла.

— Когда принесли? — спросила я.

— Пока тебя не было. Сказали, лично в руки.

Я села напротив. Роан сломал печать, развернул лист. Я видела, как его лицо меняется, пока он читает. Сначала удивление, потом что-то жесткое, потом тихое облегчение.

— Что?

Он положил лист на стол, развернув ко мне. Это было извещение палаты о том, что Роан Кель, бывший инспектор, лишен права практики в совете, но восстановлен в правах свидетеля по делу о продаже имен. И внизу отдельной строкой, от руки Маркуса: «Свидетелю разрешено присутствовать при предъявлении реестра».

— Он тебя впускает, — сказала я. — Не как инспектора. Как свидетеля.

— Да. Теперь я могу говорить.

Я посмотрела на кашу, потом на конверт, потом на его руки