Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

чернилами муки и открыла. Внутри лежали четыре листа, футляр с кольцом и квитанция из дворцовой лечебницы за три месяца невыплаченного жалования. Марта Зейн поставила рядом чашку с мятой, увидела, как я разглаживаю сгибы, и ушла в кладовую, не задав вопроса. Марта умела не мешать, когда считают чужую цену.

Роан сидел на лавке у печи. Без плаща, в одной рубашке с закатанными рукавами, цепь на поясе пустая. Не спал, это было видно по лопнувшему сосуду в правом глазу и красным пятнам на скулах. Он смотрел, как я считаю листы, и молчал. Вчера на лестнице сам сказал, что не войдет в мою комнату, пока я не запру дверь изнутри. Эту границу он держал крепче, чем когда-то держал печать.

— Ларс придет к девяти, — сказала я, не поднимая головы. — С ним пойдем в палату. Свидетель.

— Свидетель чего?

— Того, что я отдаю кольцо из дома Вейсс лично в руки Маркусу Дейну. Что я отказываюсь передавать детей под родственную опеку. Что требую вернуть имена, браслеты и расписку прежнего смотрителя.

Роан снял чайник с печи, налил себе. Мне не налил — знал, что я не стану пить из чужой чашки, пока считаю.

— Ты пойдешь как человек, которому нечего терять, — добавила я. — Не как инспектор. Печати у тебя больше нет.

Он кивнул. Внутри этого кивка было что-то вроде облегчения. Поняла почему сразу: ему легче быть человеком, которому нечего терять, чем чиновником, которому есть что защищать.

Нора вошла с мукой, увидела разложенные листы, вытерла руки о передник и поставила на стол три чашки. Крайняя стояла криво. Нора поправила и вышла. Кухарка знала: когда хозяйка считает долг, кухня должна выглядеть ровно.

— Покажешь кольцо? — спросил Роан.

Я раскрыла футляр. На красном бархате лежало кольцо дочери Маркуса, тусклое, с маленьким камнем, который в этом свете казался серым. Под ним лежала моя записка: «Возвращено владелице. Хранить до востребования.» Я перечитала свои слова и осталась ими довольна.

— Ты возвращаешь чужое обручальное кольцо, — сказал он, — чтобы доказать, что не вступила в фиктивный брак.

— Я возвращаю чужое обручальное кольцо, чтобы Маркус не мог сказать, что я прячу его улику. Фиктивный брак тут ни при чем. Он при чем, когда будем торговаться.

Он впервые за утро посмотрел мне в глаза прямо. Я не отвела взгляд.

Ларс Вельт пришел без стука, как обещал. Молодой, в чистом мундире поверенного, с желтой кожаной папкой, в которой лежало предписание о вызове королевского наблюдателя. Он увидел стол, листы, кольцо, меня в переднике с медным ключом на кармане — и остановился.

— Утро доброе, — сказал он осторожно.

— Садитесь, Ларс. Вы свидетель. Будете смотреть и слушать. Если Маркус спросит, почему вы здесь, скажете, что сопровождаете передачу кольца по поручению палаты.

Он сел на край лавки, раскрыл папку, достал перо и чистый лист. Рука у него дрожала, но он быстро спрял это в движении.

— Тиса, — позвала я. — Иди сюда.

Она вошла босиком, в чужой рубашке с подпалиной на плече, встала у двери так, чтобы видеть стол. Двенадцать лет, рыжие волосы, первая девочка, превратившаяся в маленького дракона. Она умела говорить правду, потому что больше всего на свете боялась, что ее снова предадут.

— Ты слышишь, как я говорю, — сказала я. — Молчишь. Слушаешь. Если Маркус спросит, почему ты здесь, скажешь: «Потому что меня продавали, и я хочу знать, кто.» Запомнила?

Она кивнула. Глаза злые и ясные.

Роан поднялся. Взял мой саквояж с бинтами, мазью и флаконом отвара коры с медом — на случай, если у Олли снова пойдет ожог, — и повесил его на плечо. Не как инспектор с печатью на груди. Не как свидетель с пером в руке. Как человек, который будет нести мою ношу и стоять за моей спиной, потому что сам так решил.

— Идем, — сказала я.

За окном висел мокрый снег. Марта открыла дверь черного хода, в нее потянуло холодом, железом и хвоей. Ларс шагнул первым, Тиса за ним. Я вышла последней, Роан рядом, на полшага позади, чтобы не загораживать мне дорогу и чтобы любой чиновник на улице видел: женщина впереди, мужчина с саквояжем сзади, порядок.

Шли по Нижнему мосту. Я пересчитывала монеты на ладони, и не сразу заметила, что Роан держит шаг ровно с моим, а не с Ларсом. Ларс вырвался вперед, потому что молодые чиновники всегда торопятся на службу. Тиса шла за мной, мерзла в чужой рубашке, но не жаловалась. Кольцо лежало в футляре под мышкой, и от него тянуло чужими духами — нагретой пылью и чужим домом.

— Ты дрожишь, — сказал Роан Тисе. Не спросил, не приказал, сказал как факт. — Дай руку.

Она посмотрела на меня, я кивнула. Он стянул жилет, пахнущий железом, дымом и хвоей, набросил ей на плечи. Она вцепилась в ворот и стала меньше, тише, моложе.

Палата опеки стояла на углу Малой и Каменной, крыльцо вылизано до того блеска, на котором обычно экономят. Ларс открыл дверь, в нос ударило воском, камнем после ночного дождя и сладковатым духом старых бумаг. Я знала этот запах. Здесь сдавала экзамен на целителя, здесь получала подтверждение о свободе, здесь Маркус Дейн впервые назвал меня своей лучшей ученицей.

Привратник поднял голову, увидел меня, и лицо его стало вежливым, как дверь в чужой дом.

— Госпожа Форд. Советник ждет вас с утра.

С утра. Значит, знал. Значит, ему привезли записку от Веры или от кого-то из дома Вейсс, и он успел приготовить лицо. Я сжала футляр под мышкой и шагнула внутрь.

Кабинет Маркуса был в конце коридора, дверь уже открыта. Он сидел за столом, заваленным папками, не поднялся нам навстречу. Редко вставал, когда входила я, — из учительской привычки, будто я все еще та девочка, которой он диктовал рецепты. На столе перед ним лежала раскрытая коробка с засахаренными сливами и стоял чистый стакан. Ждал не нас.

— Доброе утро, — сказала я и села на стул для посетителей без приглашения. — При свидетелях.

Ларс сел с краю, раскрыл желтую папку. Тиса встала у двери, жилет Роана сползал с ее плеча, потому что она была тоньше любого мальчишки. Роан остался стоять за моим стулом, саквояж положил на пол, чтобы руки были свободны.

Маркус посмотрел на меня, потом на кольцо в моих руках, потом на Роана. Что-то в его лице дрогнуло и снова стало ровным.

— Илана, — сказал он, голос тот самый, учительский, мягкий, с ультиматумом на дне. — Я ждал тебя одну.

— Я пришла не одна. Я