Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

к Маркусу. Не как инспектор, не как свидетель. Я понесу ваш саквояж и буду стоять за вашей спиной. И если кто-то спросит, почему я здесь, я скажу, что ночевал в приюте, потому что у меня сломался замок в гостинице, и хозяйка пустила меня на лавку у печи. Это будет правдой, кроме последней причины.

Я отвела глаза. В горле стало тесно.

— Ешьте кашу, — сказала я. — Она стынет.

Он взял ложку. Я встала, подошла к окну и посмотрела во двор. Снег перестал, и небо было низким, желтоватым, как старая бумага. На крыльце сидел Олли, завернувшись в одеяло, и смотрел на луну. Я постучала пальцем по стеклу, он обернулся и поднял руку. Я кивнула.

За спиной ложка стукнула о миску. Роан встал, подошел ко мне и встал рядом, тоже глядя во двор.

— У вас есть ключ от черного хода, — сказал он тихо. — И у вас есть я. Это неравная сделка, я знаю. Но я обещаю, что ключ от кухни останется у вас, даже если завтра палата закроет приют.

Небо над крыльцом посветлело, и я поняла, что не спала. Под ребрами ныла та самая тупая усталость, которая появляется, когда человек всю ночь лежал с открытыми глазами и считал не овец, а детей. Двенадцать голов. Двенадцать ожогов. Двенадцать мест в очереди, которую я еще не выстроила.

Я поднялась с лавки, подошла к печи и сняла крышку с котла. Каша застыла ровной коркой, и я продавила ее ложкой — нужно было снова разогреть, потому что сегодня утром все должны были поесть. Я нашарила в кармане передника кремень и чиркнула по фитилю. Огонь занялся не сразу, и я успела подумать, что сегодня мне предстоит не только кормить.

За спиной скрипнула лавка. Роан сел, и я услышала, как он тихо выдохнул — с тем коротким присвистом, который бывает у людей, засыпающих под утро и просыпающихся через час.

— Я слышал, как вы ворочались, — сказал он хрипло. — Всю ночь.

— Я не ворочалась. Я считала.

Он подошел к столу, и я поставила перед ним вчерашнюю миску, но чистую.

— Мне нужно сходить в подвал, — сказала я, насыпая ему каши. — За браслетами. Палата потребует доказательства, и у меня нет ничего, кроме оловянной коробки и вашей подписи.

Он наклонил голову.

— Моей подписи не будет. Я больше не инспектор. Печать остыла, Ларс подтвердит.

— Значит, подпись Ларса, — сказала я. — И ваша как свидетеля. Поверенный палаты и бывший инспектор. Этого хватит, чтобы Маркус не смог сжечь бумагу и сказать, что ничего не было.

Он не ответил, и я увидела, как его рука дернулась к пустой цепи на груди, нашла только ткань рубашки и сжала ее. Я отвернулась, чтобы он не прочел по моим губам, что я заметила.

— Ешьте, — повторила я. — После каши пойдем в подвал вместе. Мне нужен человек, который умеет считать.

Он взял ложку, и мы ели молча. За окном посветлело окончательно, и во дворе послышались шаги — Нора вышла к колодцу, загремела ведром. Потом скрипнула дверь черного хода, и на кухню заглянул Олли. Он посмотрел на нас, на миску в руках Роана, на мои руки в муке, и протянул мне сложенный вчетверо листок бумаги.

Я развернула. Почерк был детский, крупный, с нажимом на каждой букве. «Двенадцать. Считал ночью. У Олли ожог полез к локтю».

Я присела перед ним на корточки и положила ладонь ему на плечо. Он не отстранился, и я почувствовала, как под тонкой рубашкой бьется маленькое сердце — слишком быстро, слишком громко.

— Спасибо, — сказала я. — Я посмотрю. Иди завтракать.

Он кивнул и ушел. Роан поставил миску.

— Покажите, — сказал он.

Я развернула рукав рубашки Олли — мальчик уже задрал его сам, стоя в дверях. Рисунок действительно сполз ниже, к локтевому сгибу, и стал шире. Я нащупала пальцами край ожога: кожа горячая, под ней что-то пульсировало.

— Это растет, — сказала я, и собственный голос показался мне чужим. — Не быстро. Но растет.

Роан шагнул ближе. Я не убрала руку, и его пальцы легли поверх моих на руку Олли. Не помогая, не леча — просто держа рядом.

— Браслеты, — сказал он тихо. — Сейчас.

Я кивнула, сняла передник и пошла к двери в подвал. Замок поддался ключу Веры, и лестница ушла в холодную темноту, пахнущую сырой землей и старой тканью. Роан пошел за мной, пригибаясь в низком проеме, и я слышала, как он считает ступени вслух — привычка инспектора, которую он, видно, не успел снять.

Коробка стояла на месте, под лоскутом, пахнущим лавандой. Я подняла крышку, и браслеты тускло блеснули в полоске света от фонаря. Двенадцать штук. Один — сломанный, с обожженным узором из еловой ветви, звезды и трех точек. Роан опустился рядом, и я увидела, как он медленно вынул из кармана свою половину. Он не сказал ни слова. Он просто положил ее рядом с целой, и две половинки сошлись с тихим щелчком, как замок, который ждал этого много лет.

Олли стоял наверху, в дверном проеме, и смотрел вниз. Я подняла браслет, и узор на нем совпал с узором на его руке — еловая ветвь, звезда, три точки, тот же рисунок, что под кожей.

— Это твое, — сказала я. — Держи.

Он взял браслет обеими руками, прижал к груди и впервые за все время, что я его знала, заплакал. Без звука, только плечи тряслись. Роан отвернулся к стене, и я заметила, что он прижал ладонь к глазам.

Я поднялась, отряхнула колени и сказала:

— На сегодня хватит. Идемте наверх. Нужно одеться, собрать бумаги и идти в палату. И несите браслет сами, Роан. Это ваша половина его вернула.

Я не ответила. Я смотрела на Олли, и Олли смотрел на луну, и я впервые подумала, что завтра, когда я войду в палату, за моей спиной будет стоять человек, который не ушел, когда мог уйти, и не солгал, когда мог солгать. Это было мало. Но это было больше, чем ничего.

— Идите спать, — сказала я. — Завтра рано вставать.

Он вернулся на лавку. Я погасила свечу и осталась у окна, прижав ладонь к холодному стеклу. Завтра я войду в палату с кольцом в футляре, с отказом в кармане и с этим человеком за спиной. Этого было достаточно. Пока — достаточно.

Глава 15 Разговор после совета. Перед свидетелями

Утро пахло углем и мокрой рогожей. Я разложила на кухонном столе кожаную папку поверх заляпанной