Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

— Я могу вызвать наблюдателя, — сказал он тихо. — Я могу попросить палату дать тебе охранный лист. Это не снимет клятву, но даст право лечить в одном конкретном доме.

— В твоем доме, — сказала я.

Он кивнул. Я поняла, что он предлагает мне то, чего я не просила. Крышу, имя, право работать под его защитой. Это было много. Это было слишком много для женщины, которая два месяца назад мыла полы в чужой лечебнице, потому что ей не давали трогать пациентов.

— Мне нужно подумать, — сказала я.

Он кивнул, выпрямился, отступил от стола. На секунду его рука задержалась в воздухе, словно он хотел что-то поправить, но не решился. Я смотрела, как он выходит, как за ним закрывается дверь, как затихают его шаги в сенях. Потом опустила глаза на клятву. Моя подпись, его печать, мое будущее на тонком пергаменте, который мог сгореть в этой же печке, если бы я была другой женщиной.

Я свернула клятву, убрала обратно в ящик, под марлю. Потом взяла чистый лист, обмакнула перо в чернильницу и написала одну строку. Просто имя, без адреса, без звания. Илана Форд. Поставила точку, посыпала песком. Лист был пустой, но имя стояло. Я засушила чернила, спрятала лист в папку к двум другим документам. Утром я отнесу его Маркусу. Если он не придет ко мне сам.

За стеной заплакал Олли. Тихо, сдавленно, как умеют плакать только дети, которые привыкли плакать беззвучно. Я встала, пошла к двери. Клятва лежала в ящике, папка лежала на столе, а в кармане передника лежали два серебряных и один медный, и этого пока хватало на то, чтобы завтра утром открыть дверь и снова войти в кухню.

Плач Олли был тонкий, как нитка, которую тянут через ушко иглы. Я остановилась у двери в детскую, прижала ладонь к дереву. Кора была холодная, пахла смолой и старой краской. За дверью кто-то шмыгнул носом и затих, потом снова зашипел сквозь зубы, как маленький дракон, которому больно и стыдно.

Я открыла дверь. Олли сидел на кровати, обхватив колени руками. Свеча на тумбочке оплыла до самого донышка, воск залил бронзовый подсвечник. Рядом, на одеяле, лежала повязка, которую я наложила утром. Бинт сполз, и ожог на предплечье снова был открыт, красный, с тонкой пленкой новой кожи по краям. Марта стояла у окна с тазиком воды и не оборачивалась, пока не услышала мои шаги.

— Я думала, ты в кухне, — сказала она.

— Я и была в кухне.

Она поставила тазик на тумбочку, отступила. Я подошла к Олли, присела перед ним на корточки. Он не поднял головы, только сильнее сжал колени. На тыльной стороне левой руки у него чернел старый ожог, узор из трех точек и еловой ветви. Тот самый, что совпадал с гравировкой на браслете в подвале.

— Дай посмотрю, — сказала я.

Олли молча протянул руку. Я размотала сползший бинт, осмотрела рану. Кожа вокруг была горячей, под пальцами ощущался слабый жар, какой бывает, когда ожог тянется к сердцу. Я знала эту тягу. Если ожог дойдет до сердца, ребенок навсегда останется драконом. Я положила ладонь ему на предплечье, чуть ниже локтя. Жар перешел в мою руку, кольнул под кожей, как иголка. Клятва в ящике на кухне словно стала тяжелее, я это почувствовала даже через стену.

— Это растет, — сказала Марта.

— Знаю.

— Ты же понимаешь, что будет, если ты сейчас снимешь повязку и положишь мазь.

— Понимаю.

Я достала из кармана передника свой походный пузырек с загустевшим отваром полыни и липового цвета. Крышка не хотела отвинчиваться, пришлось зажать пузырек коленом. Марта смотрела на мои руки и молчала. Я знала, о чем она молчит. Целительская клятва была дана дворцовой лечебнице. Свободная практика мне не подтверждена. Любое лечение без подписи прежнего хозяина считалось нарушением клятвы, кара не штраф, а полный отзыв лицензии. Вчерашнее письмо Маркуса о возврате свободы лежало у меня в папке, но Роан предупреждал, что приписной лист палаты может признать его недействительным, если Маркус успеет подать жалобу. Я не знала, успеет ли.

Олли поднял голову и посмотрел на меня. У него были темные глаза, слишком серьезные для восьми лет. Губы шевельнулись, но он не издал ни звука. Печать немоты держала его крепко. Тогда он прижал ладонь к груди, там, где у него под рубашкой билось сердце, и тихонько постучал пальцем по ребрам. Он показывал мне, что жар идет туда.

— Я вижу, — сказала я. — Ложись.

Он послушно вытянулся на кровати, убрав руку с груди. Я размотала остатки бинта, бросила их в таз с водой. На донышке пузырька оставалась мазь, которую я варила позавчера на лавандовом масле. Запах поднялся по комнате сразу, теплый, медовый. Марта за моей спиной сделала короткий вдох.

— Если это увидят, — начала она.

— Тогда я буду лечить, — ответила я. — Помоги мне промокнуть.

Она подала чистую марлю. Я промокнула ожог, посыпала его тонким слоем толченой дубовой коры, сверху положила льняную повязку, пропитанную отваром. Олли зажмурился, дыхание у него сбилось, но он не заплакал. Я чувствовала под пальцами, как жар медленно отступает. Клятва в ящике, за стеной, в кухне, словно натянулась. Я знала, что это игра воображения, но все равно слышала тихий хруст пергамента.

За дверью послышались шаги. Я не обернулась, потому что уже знала, кто это. Роан вошел без стука, остановился у порога. В руке у него была свеча, которую он снял с лестницы. Он посмотрел на мои руки, на повязку, на Олли, на Марту, и я видела, как у него сжались пальцы на свечке.

— Ты лечишь, — сказал он тихо.

— Перевязываю, — ответила я.

— Это лечение.

— Для меня это одно и то же.

Он прошел в комнату, поставил свечу на тумбочку рядом с тазиком. Олли приподнялся, посмотрел на него, и впервые за вечер в его глазах мелькнуло что-то живое, не страх. Роан сел на край кровати, положил ладонь поверх одеяла, рядом с моей рукой. Не на повязку, рядом.

— Я могу засвидетельствовать, — сказал он. — Я бывший инспектор короны, у меня есть право свидетельства вне службы. Я засвидетельствую, что ты оказала первую помощь ребенку с ожогом, под мою ответственность.

Я посмотрела на него. Свеча бросала тени на его скулы, и я видела, как ходит кадык. Он предлагал мне не крышу