Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

Я молчала.

— Дом Вейсс готов оформить передачу как родственную опеку. Дети будут жить в достойных условиях. Получат образование. Получат имена.

— Чьи имена?

Он моргнул.

— Семейные. Дома Вейсс.

— А их собственные?

— Они не помнят своих. Они сироты.

— Я помню. Я записала.

Он положил руку на футляр. Я положила руку на стол. Между нами лежало дерево, и под деревом лежала папка, и в папке лежало письмо об увольнении без печати.

— Илана, — сказал он. — Не делайте глупостей. Маркус Дейн готов закрыть вопрос. Без суда. Без огласки. Дети уедут. Вы получите деньги. Приют закроется тихо.

— А браслеты?

Он замер. Я видела, как у него дрогнули пальцы на футляре.

— Какие браслеты?

— Те, что лежат в подвале. Двенадцать штук. С гравировкой. С чужими именами.

Он встал. Футляр остался на столе. Он не взял его: оставлять деньги в моем доме было страшнее, чем забирать имена из палаты.

— Подумайте. До утра.

— До утра я не подумаю. До утра я уже решила.

Я не стала его ждать. Сняла фартук, достала из ящика тубусу, положила в нее кольцо дочери Маркуса. Кольцо было тонкое, серебряное, с маленькой бирюзой, которую носят девочки из приличных семей, пока не выйдут замуж. Я смотрела на него долго, пока не поняла, что оно значит. Маркус отдал его мне не потому, что ценил. Он отдал его мне, чтобы я помнила, что его дочь тоже где-то учится, тоже болеет, тоже ждет, чтобы отец вернулся домой вовремя. Он отдал мне свою слабость вместо ответа. Я не взяла чужую слабость. Я положила кольцо обратно в футляр и закрыла крышку.

В кухне было тихо. Дети разошлись по комнатам, Нора мыла котлы, Марта ушла проверять замки. Я зажгла свечу, достала чистый лист, обмакнула перо. Мне нужно было написать Маркусу письмо. Не жалобу, не прошение, не просьбу о мире. Письмо, которое он не сможет подшить в папку и забыть. Письмо, которое обяжет его прочитать вслух при свидетелях.

Я писала медленно. Не потому что не знала слов. Я знала каждое. Я знала, что свободная практика аннулируется без согласия дома Вейсс. Я знала, что любое лечение драконьих ожогов карается отзывом лицензии. Я знала, что клятва привязана к дворцовой лечебнице, а не к моей совести. Я знала все это и все равно лечила Олли вчера ночью, и Тису утром, и еще двоих после обеда, когда Роан сидел на лавке и не спрашивал.

Перо царапнуло бумагу. Я начала.

«Советнику палаты опеки Маркусу Дейну лично в руки. Целительница Илана Форд, временная хозяйка приюта Вейн, уволенная без свободной лицензии письмом за подписью прежнего главы лечебницы без печати палаты короны. Прошу принять к сведению, что лечение подопечных приюта Вейн от драконьих ожогов мною продолжено. Лечение ведется вопреки приказу о клятве и вопреки приказу об увольнении. Готова нести ответственность по закону. Прошу назначить публичное разбирательство о законности моего увольнения и о праве лечения драконьих ожогов вне стен дворцовой лечебницы в присутствии королевского наблюдателя и поверенного палаты Ларса Вельта. До разбирательства лечение не прекращу. Подпись. Дата.»

Я перечитала письмо дважды. Третий раз читать не стала, чтобы не начать вычеркивать. Положила лист на стол, чтобы просох. Встала, прошла в сени, достала с полки под зеркалом браслет с еловой ветвью, звездой и тремя точками. Тот самый, что принес Роан. Положила его рядом с письмом. Браслет был теплый, будто его только что сняли с руки. На гравировке последняя точка почти стерлась, осталась тонкая полоска, как шрам.

В дверь постучали. Не Роан. Стук был короткий, деловой, в два приема. Так стучат люди, которым нужно поговорить, а не зайти.

— Открыто, — сказала я.

Вошла Марта Зейн с жестяным подносом, на котором стояла одна чашка и лежал кусок хлеба, накрытый чистой тряпицей.

— Ты не ела с утра.

— Не хочу.

— И все равно поешь. — Она поставила поднос на край стола, увидела письмо, прочитала поверх моего плеча. Читала она медленно, шевеля губами, но каждое слово брала точно. — Дурная ты баба.

— Знаю.

— Маркус это письмо сожжет и скажет, что не получал.

— Не сожжет. Там копия у Ларса Вельта. Я отнесу ему сейчас, до утра. Если Маркус не ответит до полудня, копия пойдет в малый совет. Если и там не ответят, копия поедет в столицу с курьером. Три ступени. Маркус знает счет.

Марта посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который задумал прыгнуть с крыши и уже выбрал карниз.

— Ларс спит. У него жена родила третьего, он ночует дома.

— Значит, разбужу.

— Илана.

— Марта.

Она села напротив, сложила руки на коленях. Руки у нее были красные, в муке, с трещиной на указательном пальце, которую она получила еще до моего приезда и никогда не залечивала.

— У меня зарплата за полгода.

— Я помню.

— Если ты завтра пойдешь в палату без меня, меня выставят на улицу вместе с детьми. Вера Тарн давно об этом мечтает. Ты хоть это понимаешь?

Я посмотрела на нее. Она не плакала, не жаловалась. Она считала. Марта Зейн всегда считала, еще до того, как я пришла в этот дом.

— Пойдем со мной. Ты, я, Ларс, Тиса, Брин, если согласится. Роан пойдет как свидетель без печати. Маркус будет сидеть у окна и пить чай, и у него будет ровно одно утро, чтобы ответить на письмо.

— А если не ответит?

— Тогда я нарушу клятву еще раз. И еще раз. И каждый раз буду писать протокол. Копия каждого протокола у Ларса, у Брин, у Норы, у кого угодно. Они не смогут закрыть дом, пока копии расходятся по городу.

— Это не план, это упрямство.

— Это одно и то же.

Марта фыркнула, но уголок губ у нее дернулся. Она встала, сняла тряпицу с хлеба, разломила его пополам, положила одну половину мне, другую оставила себе.

— Ешь. Потом пойдешь к Ларсу. Я покараулю детей. Если кто из дома Вейсс сунется на крыльцо, я его вылью помоями. У меня в кладовой как раз осталось с зимы.

Она вышла. Я держала хлеб в руке, и он был еще теплый, и пах рожью, и я вдруг поняла, что не ела ничего со вчерашнего вечера. Откусила. Хлеб был с солью, чуть жесткий, с корочкой, которая хрустела на зубах. Я ела и смотрела на письмо, и на браслет рядом с ним, и на свечу, которая оплывала на край чернильницы.

В кухню зашла Тиса. Босая, в чистой рубашке до колен, волосы