Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

из тубусы свернутый лист, развернул на колене. Я узнала почерк Маркуса, узнала печать, и под печатью — мелкая приписка от руки: имена считаются «утерянными», если хозяйка приюта отказывается от передачи.

— Утерянными, — повторила я.

— Это значит, что если ты не подпишешь требование, палата объявит имена утерянными, и тогда дети навсегда останутся в форме, которую вы видели на чердаке.

Олли поднял голову. Впервые за все время, что я его знала, он посмотрел мне в глаза. В них не было слез, и в них не было злости, и в них не было страха. В них было знание, очень взрослое, очень тихое.

Я достала из кармана кольцо с гербом Вейсс, положила на колено Ларсу.

— Передай Маркусу Дейну. При свидетелях. И скажи ему, что я подпишу требование палаты только в одном случае.

— В каком?

— Если он вернет мне все двенадцать имен. И браслеты. И расписку прежнего смотрителя. И если он лично, при свидетелях, признает, что продал детей.

Ларс посмотрел на меня, потом на кольцо, потом на Олли. Я видела, как у него дрогнули пальцы.

— Я передам.

— Иди. До заката.

Он встал, спрятал кольцо в тубусу, вышел. Я слышала, как его шаги затихли в сенях, как скрипнула дверь.

Олли сидел на лавке, руки в воде, и смотрел на меня.

— Олли. Я верну тебе имя.

Он опустил голову, и одна капля упала с его пальцев в воду, и пошла рябью.

* * *

Тиса вошла без стука. Я завязывала бинт на руке Олли и не обернулась.

— Садись.

Она не села. Подошла к столу, где лежала развернутая тубуса с подтверждением из палаты, остановилась, глядя на бумагу так, будто на ней было написано имя, которого она не знала.

— Там про меня.

— Там про всех.

— Я знаю про себя.

Я затянула узел на бинте, подняла голову. Она была бледнее обычного, и у нее дрожала нижняя губа. Двенадцать лет — возраст, в котором уже не плачут, но еще не умеют не плакать.

— Тиса.

— Я не плачу.

— Я знаю.

Она сглотнула, собрала лицо обратно, по кусочкам.

— В подтверждении написано, что нас могут забрать.

— Могут, если я подпишу.

— А если не подпишете?

— Тогда объявят имена утерянными. Это значит, что вы останетесь в той форме, в которой вас видели на чердаке.

Она кивнула. Я поняла, что ей кто-то сказал, или она прочла сама.

— Илана.

— Что?

— Если вы меня не отдадите, я буду драконом.

— Нет. Я верну тебе имя.

— А если не вернете?

— Тогда ты будешь драконом. Но ты будешь здесь.

Она моргнула.

— Здесь, — повторила она.

— Здесь. В этом доме. С Олли. С Норой. Со мной.

Она посмотрела на меня, и я впервые за все время увидела в ее глазах очень простую, очень детскую благодарность, от которой мне стало стыдно: я только отказалась торговать чужими детьми, и это слишком мало, чтобы за это благодарили.

— Идите. Позовите Нору. Мне нужно, чтобы она поднялась.

Тиса ушла. Нора вошла, вытирая руки о передник. У нее на ключице, под тканью, был ожог в форме еловой ветви, и я знала, что под тканью он красный и горячий, и что он растет.

— Садитесь.

— Я стою.

— Сядьте. У меня к вам разговор.

Она села. Я села напротив.

— Нора. В подтверждении из палаты написано, что семь имен из реестра приюта переданы дому Вейсс. С подписью Маркуса Дейна и печатью малого совета.

Она кивнула.

— Там есть приписка. О том, что имена считаются утерянными, если я откажусь от передачи детей.

— Я слышала.

— Я не откажусь. Я подпишу требование палаты только в одном случае.

Она посмотрела на меня.

— Если Маркус вернет мне все двенадцать имен, и браслеты, и расписку прежнего смотрителя, и если он лично, при свидетелях, признает, что продал детей.

— Он не признает.

— Тогда я не подпишу.

— И тогда нас заберут?

— Нет. Тогда палата объявит имена утерянными. И вы останетесь здесь.

Нора сглотнула. Я видела, как у нее дрогнули пальцы, зажатые в переднике, как она на секунду закрыла глаза, как она открыла их снова, и в них уже не было ни страха, ни надежды, а была только та усталая решимость, с которой женщины встречают зиму.

— Илана. У меня на ключице ожог.

— Я знаю.

— Он растет.

— Я знаю.

— Если я останусь драконом, Эйдан меня не узнает.

Я молчала. Она была права, и правда была единственное, что я могла ей дать.

— Но я останусь здесь, — сказала она.

— Да.

— И вы тоже.

— Да.

Она встала, расправила плечи, пошла к двери. Остановилась на пороге, не обернулась. У нас в доме не оборачиваются, когда уже решили.

Дверь закрылась. Я сидела за столом одна, и в тубусе лежало кольцо, и где-то в саду Тиса держала младших за руки, и где-то на чердаке Олли слушал тишину.

* * *

Шаги в сенях. Слишком легкие, слишком торопливые, слишком детские.

— Илана, — сказала Тиса из-за двери, — там пришли.

— Кто?

— Марта Зейн. И с ней мужчина. В плаще. Не знаю кто.

Я встала, убрала тубусу в ящик стола, задвинула задвижку. Кольцо звякнуло о дерево.

— Позови Олли. Пусть сядет с младшими. Пусть не выходит.

Тиса кивнула и исчезла. Через секунду я услышала, как она зовет Эйдана, как где-то наверху Олли слезает с лестницы, как под его босыми ногами скрипит ступенька, которую я обещала починить три дня назад.

В сенях пахло мокрым плащом и чужими духами. Я узнала эти духи по платку Роана, по письму Маркуса.

Марта Зейн стояла у двери, сложив руки на животе.

Мужчина в плаще снял капюшон. Это был поверенный дома Вейсс, которого я видела один раз, на крыльце. Лицо гладкое, как воск. Руки в перстнях. Голос — масло.

— Илана Форд. Временная хозяйка приюта Вейн.

— Да.

— Я поверенный дома Вейсс. У меня к вам деловое предложение.

— Я слушаю.

— Не здесь. В комнате. При свидетелях.

Я посмотрела на Марту. Марта посмотрела на меня. По этому взгляду я поняла, что она ничего не знает, и что она не уйдет.

— Пройдемте.

Мы прошли в мою комнату, туда, где пахло лавандой и дымом, и где под половицей лежала кожаная папка с пятью бумагами.

Поверенный сел на лавку, положил на стол кожаный футляр.

— Двести крон. Золотом. За каждого ребенка. Десять детей — две тысячи.

— Я не продаю детей.

— Я не покупаю детей. Я выкупаю у приюта долг. У приюта долг перед палатой, перед пекарем, перед мясником. Двести крон покроют долг.