Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

кожаную папку у бедра. На столе в кухне лежала жестяная коробка с браслетами, которую я вытащила из подвала вчера ночью. Двенадцать тонких оловянных полосок с гравировкой. На одном из них, двенадцатом, узор совпадал с ожогом на руке Олли: еловая ветвь, звезда, три точки. Я выложила его отдельно. Потом положила рядом письмо с припиской.

Часы показывали семь утра. За окном слышался скрип колес: подвода с углем для кухонной печи. Дети еще спали на чердаке, и я знала, что через час Тиса спустится первой, проверит, не превратился ли кто ночью, и начнет считать ожоги. Мне нужно было успеть до ее прихода.

Я достала из шкафа чистую марлю, завернула в нее двенадцатый браслет и положила обратно в коробку. Задвинула коробку под столешницу, прикрыла тряпицей с запахом лаванды. Потом открыла нижний ящик и вытащила свою целительскую клятву. Свиток пергамента, пожелтевший по краям, с печатью дворцовой лечебницы. Текст, к которому меня привязали шесть лет назад: «Лекарь обязуется не оказывать помощь без подтверждения свободы от дома, иначе лицензия отзывается полностью и без права восстановления». Свободу мне не подтвердили. Лечить детей я не имела права.

За дверью раздались шаги. Тиса. Легкие, быстрые, босые.

Я успела убрать свиток в ящик, но клятва осталась лежать на столе, свернутая наполовину, и край пергамента торчал из-под чернильницы. Тиса вошла, остановилась. Посмотрела на свиток, потом на меня. Ее темные глаза, обычно настороженные, сейчас были спокойными.

— Ты будешь лечить Олли?

Я не ответила сразу. Открыла крышку чернильницы, взяла перо, макнула в чернила. На чистом листе написала: «Осмотр». Потом зачеркнула. Написала: «Перевязка». Тоже зачеркнула. На самом деле мне нужно было написать «Лечение ожога у подопечного при свидетеле», но я не могла заставить себя вывести эти слова. Тиса смотрела, как я порчу бумагу.

— Если ты напишешь, что лечишь, палата отберет у тебя право работать навсегда, — сказала она тихо. — Я знаю. Марта рассказала.

Я отложила перо.

— Кто-то должен его перевязать. Ожог растет.

— Я умею, — Тиса подняла руку. На ее запястье был тонкий розовый рубец. — Марта научила меня вчера. Я сама.

Она сказала это просто, без бравады, но я услышала в ее голосе то, что двенадцатилетние девочки обычно не произносят вслух: «Я не хочу, чтобы тебя уничтожили из-за меня».

Я встала, прошла к печке, подбросила полено. Огонь занялся сразу, сухое дерево трещало. Запахло дымом и смолой. Я слышала, как наверху, на чердаке, кто-то зашевелился. Наверное, Олли. Ему было больно по утрам, ожог на предплечье тянулся к локтю, кожа вокруг него была красной и горячей. Я знала это, потому что проверяла его каждый час, даже ночью. Левое предплечье, еловая ветвь, звезда, три точки. Как на браслете в коробке.

Вернулась к столу. Тиса все еще стояла у двери, ждала. Я села, посмотрела на свиток клятвы. Потом на чистый лист с зачеркнутыми словами. Потом на нее.

— Сначала ты, — сказала я. — Покажи, как ты перевязываешь.

Тиса подошла, взяла из корзины бинт. Ее руки двигались точно, без суеты. Она знала, как наложить повязку так, чтобы она держалась и не давила на ожог. Я смотрела и чувствовала одновременно облегчение и стыд. Облегчение, потому что ребенок, которого я должна была лечить, научился справляться сам. Стыд, потому что это означало: система, которая привязала меня клятвой к чужому дому, заставила двенадцатилетнюю девочку взять на себя работу лекаря.

Тиса закончила, аккуратно обрезала конец бинта, положила ножницы на стол. Посмотрела на меня.

— Я могу делать это каждое утро, — сказала она. — Пока ты не решишь.

Я не ответила. Взяла перо, макнула в чернила. На чистом листе, поверх зачеркнутых слов, написала крупно: «Перевязка выполнена подопечной Т. под руководством». Руководства не было. Я просто сидела рядом. Но я не могла написать «лечение», потому что это слово означало конец моей профессии.

Тиса читала через мое плечо. Она не сказала «спасибо». Она сказала:

— А если палата спросит, кто тебя заставил?

Я положила перо.

— Меня никто не заставлял. Это мой выбор.

Она кивнула, как будто ждала именно этих слов, и вышла. Я слышала, как она поднимается по лестнице на чердак, тихо, чтобы не разбудить остальных.

Я осталась одна в кухне. Свиток клятвы лежал на столе, свернутый наполовину. Чистый лист с моей записью рядом. Письмо об увольнении в папке у бедра. Коробка с браслетами под столешницей. За окном светало. Солнце поднялось над крышами нижнего города, и его лучи упали на край стола, осветив зачеркнутые слова: «Осмотр», «Перевязка», и поверх них — «Перевязка выполнена подопечной Т. под руководством».

Я взяла свиток клятвы. Развернула полностью. Перечитала текст: «Лекарь обязуется не оказывать помощь без подтверждения свободы от дома». Потом я взяла чистый лист, на котором только что написала свою ложь, и положила его поверх свитка. Потом положила письмо об увольнении сверху. Три документа, три разные лжи: клятва, которую я нарушила, отписка, которую я написала, и приговор, который мне вынесли.

Наверху, на чердаке, заскрипели половицы. Олли проснулся, и я знала, что через несколько минут он спустится вниз с перевязанной рукой, потому что Тиса сделает ему повязку до завтрака. А потом, когда он поест, ожог снова начнет тянуться к локтю, кожа покраснеет, и мне придется решать: лечить или смотреть, как ребенок растет в дракона.

Я сложила все три документа обратно в папку и затянула ремешок. Потом пошла к печке, поставила чайник. Работа ждала.

Чайник зашумел на плите, и я отвернулась от стола, чтобы снять крышку с жестянки, в которой Нора держала сушеную мяту. Пальцы помнили эту работу: сколько на щепотку, когда бросать, сколько ждать. Дом дышал по-утреннему, со скрипом половиц и запахом золы из печи, и я впервые за две недели почувствовала, что стою не на чужом пороге.

На чердаке зашевелились. Потом раздался тихий стук, шлепанье босых ног по лестнице, и в кухню вошел Олли. Левая рука, перевязанная белым, аккуратно прижата к груди. Тиса шла за ним, проверяла повязку взглядом, как опытная сиделка. Она сама наложила бинт. Я это знала. Я разрешила ей, потому что слово «лечение» на чистом листе означало конец моей профессии.

Олли сел на лавку, посмотрел на меня. Не заговорил, конечно. Его печать не снималась простым бинтом. Но глаза были ясные, и он ждал не помощи, а завтрака. Я поставила перед ним миску каши, намазанную сверху ложкой варенья, и налила в чашку травяной отвар, горький, но отбивающий жар в крови.

— Руку не мочить, — сказала я. — Повязку менять