Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

Олли кивнул, начал есть. Тиса села рядом, налила себе отвар. В этот момент в дверях кухни появился Роан, без дорожного плаща, в одной рубашке с закатанными рукавами. Цепь на груди лежала пустая, печать он снял, потому что вчера истратил на нее последнее право. Лицо серое, скулы красные, под правым глазом лопнул сосуд. Он не спал, и по нему это было видно, как по моей руке виден ожог.

Он остановился на пороге, посмотрел на Олли, на повязку, потом на меня. Я не стала ничего объяснять, просто подвинула к нему вторую чашку. Роан сел напротив, принял чашку обеими руками, словно грелся, и сделал первый глоток. Молча. Я молчала тоже. В этом молчании было что-то новое, чего не было вчера: не гостевой стыд, не инспекторская осторожность, а признание, что мы оба знаем цену, которую платим за это утро.

Тиса поставила свою чашку на стол.

— Илана, — сказала она, — приходил мальчик из коварни. Сказал, что мастер ждет тебя после обеда. Ему нужна оплата за починку печной заслонки.

Я кивнула. Двенадцать медяков. Половина того, что осталось в кошельке после покупки муки. Я знала, что в шкафу, за банками с крупами, лежит последняя заначка Норы, две серебряных монеты, которые она прятала от всех, кроме меня. Я знала, что эти деньги придется взять, и знала, что Нора не откажет, но посмотрит так, что я запомню этот взгляд надолго.

— Скажи ему, что приду, — ответила я.

Тиса кивнула и вышла. Олли доел кашу, посмотрел на Роана. Я видела, как мальчик разглядывает его руки. Крупные, с мозолями от пера и ремня инспекторской сумки. Руки, которые могли запечатать его имя, а могли его вернуть. Роан поймал его взгляд, и на секунду между ними возникло то, что бывает только между детьми и взрослыми, которые не умеют врать. Потом Олли отвернулся и ушел наверх, шлепая босыми пятками по ступеням.

Роан допил отвар, поставил чашку.

— Я получил ответ из палаты, — сказал он тихо, глядя в стол. — Подтверждение о свободе пришло. На твое имя. Без приписки.

Я замерла. Без приписки. Это означало одно: Маркус Дейн не успел вписать в документ условие о признании имен утерянными. Не успел или не смог. Я переспрашивать не стала, потому что Роан не стал бы врать. Цена, которую он заплатил за это подтверждение, была мне видна по его лицу: лопнувший сосуд, серые скулы, пустая цепь на груди. Он отдал за меня последнее место в совете рода.

— Спасибо, — сказала я.

Он не ответил. Встал, вышел в сени, и я слышала, как он надевает там плащ, как щелкает пряжка, как скрипит дверь. Потом шаги по крыльцу, потом тишина. Я осталась одна в кухне. На столе лежали три чашки, одна с его отпечатком пальца на краю, и пустая коробка из-под варенья, в которой Нора хранила медные гроши на лекарства.

Я подошла к шкафу, открыла дверцу. За банками с крупами лежал кожаный мешочек Норы. Я развязала шнурок, пересчитала монеты. Два серебряных, один медный. На печную заслонку хватит. На лекарства для Олли на эту неделю тоже. На следующую неделю не хватит, но об этом я подумаю завтра.

Я положила монеты в карман передника, затянула шнурок на пустом мешочке, убрала его обратно за банки. Потом взяла свою целительскую клятву, развернутую на столе, свернула в тугой рулон, положила в нижний ящик, под стопку чистой марли. Пусть лежит. Может быть, когда-нибудь я сожгу ее в этой же печке.

За окном послышался стук колес. Подвода с углем подъехала к воротам. Я вышла на крыльцо, чтобы встретить возчика. Утро только начиналось, и в кармане у меня лежали два серебряных и один медный, а на столе в кухне остался отпечаток его пальца на чашке, и я знала, что вечером он вернется, и я снова налью ему отвар, и снова не буду задавать вопросов, на которые он не сможет ответить.

Вечер навалился на крыльцо мокрой шерстью. Я стояла у двери, держа в руке письмо, которое он принес. Оно пахло чужими духами, казенным сургучом и сладковатой пылью палаты. Печать была уже сломана, но я все равно ковырнула ногтем край, потому что хотела убедиться: бумага настоящая.

Внутри стояло мое имя. Целительница Форд. Свободная практика. Без приписки. Подпись Маркуса Дейна стояла внизу, мелкая и аккуратная, как всегда. Я провела по ней пальцем. Чернила были свежие, не успели даже просохнуть. Это значило, что он подписал сегодня, после полудня. Значит, его дожали. Роан, или страх перед клятвой, которую я могла публично назвать ложной.

Я сложила письмо вчетверо, потом еще раз, потом засунула в кожаную папку, туда, где уже лежало увольнение. Теперь у меня было два документа. Один отнимал право, другой его возвращал. Между ними стояло три месяца лечения драконьих ожогов и одна целительская клятва, которую я сегодня держала в руках первый раз за этот год.

Я достала клятву из нижнего ящика, развернула на столе. Тонкий пергамент, исписанный моей рукой. Клянусь служить дому и палате, лечить раны и не выдавать тайны. Я читала собственные слова, и они звучали как чужие. Клятва была дана не палате, а человеку, который сейчас сидел в сенях и смотрел в пол. Я вспомнила, как Маркус стоял надо мной в тот день, как клал руку мне на плечо, как говорил, что клятва это просто бумага, что настоящая верность важнее. Я тогда поверила. Теперь у меня в кармане лежало его письмо, в котором он торговал моими детьми.

В дверь постучали. Тихий, короткий стук, который я уже узнавала.

— Войдите, — сказала я.

Роан вошел, остановился у порога. Без плаща, в одной рубашке, закатанные рукава, пустая цепь на груди. Он посмотрел на стол, на развернутую клятву, и я заметила, как он сглотнул. Он знал, что это такое.

— Ты ее читаешь, — сказал он.

— Я ее помню наизусть, — ответила я. — Каждый день с того дня, как подписала. Она не отпускает, понимаешь. Она сидит в голове, как заноза.

Он подошел ближе, встал напротив, положил ладони на край стола. Не на клятву, рядом. Между нами оставался лист пергамента и кружка с остывшим отваром.

— Ты знаешь, что будет, если ты сейчас пойдешь лечить Олли при мне, — сказал он.

— Я уже лечила его при тебе.

— Это была перевязка. Не лечение.

— Для меня это одно и то же.

Он замолчал. Я видела, как он борется с чем-то внутри, как ходят