Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

Я встала, чтобы убрать чайник. Рука у меня больше не дрожала — это пришло после третьего глотка, когда я поняла, что он не торопится и не уйдет, пока не услышит от меня что-то настоящее. Мне нужна была не его честность, мне нужны были его руки. Двенадцать детей, трое с ожогами, у Марты ноги не идут дальше крыльца, Нора ушла за мукой и не вернулась, а Ларс Вельт привезет наблюдателя только послезавтра. Сегодня и завтра — мои. И его, если он согласится.

— Пойдемте, — сказала я, и он встал так быстро, что цепь звякнула о край стола. Чашка Марты качнулась, но устояла.

Мы шли через сени, и я чувствовала его за спиной — тяжелый шаг, запах одежды, которая не просыхала на печи, потому что плаща у него больше не было. Он молчал, и я была ему за это благодарна. На чердак вела узкая лестница, и я пошла первой, подняв фонарь.

Олли сидел на соломенном тюфяке, прижав колени к груди. Он всегда так сидел после превращения — компактно, будто пытался стать меньше, чем был. На его руке, от запястья к локтю, тянулся ожог в форме еловой ветви со звездой и тремя точками. Я видела этот рисунок на браслете в подвале. Я видела его на собственной коже, когда перерисовывала углем на бумагу.

— Олли, — сказала я тихо. — Это Роан. Он будет здесь, пока я перевязываю.

Мальчик посмотрел на меня, потом на Роана, и я заметила, как его пальцы сжались на колене. Он не говорил — печать немоты работала в обе стороны, не только в драконьей форме. Но он кивнул, и это было разрешение.

Я опустилась на колени рядом с ним, достала из кармана передника чистую полотняную ленту, пропитанную отваром из коры и меда. Роан сел на корточки с другой стороны, и я увидела, как он кладет ладони на колени, чтобы не мешать. Его пальцы были длинными, чистыми, со шрамом от чернильницы на среднем пальце.

— Держите, — сказала я и подала ему горшок с мазью. — Зачерпните ножтем, сколько войдет на подушечку. Не на кончик, на подушечку.

Он зачерпнул. Я видела, как он смотрит на ожог, и знала, что он видит: узор браслета, который лежит сейчас в подвале в оловянной коробке. Он видел это и молчал, и я не была уверена, что он правильно поймет мою просьбу, но я все равно сказала:

— Наложите мазь от звезды к локтю. Медленно. Если он дернется — остановитесь, дождитесь, пока я прижму запястье.

Он наложил. Олли не дернулся. Мальчик смотрел на Роана так, как дети смотрят на взрослых, которым можно доверить боль, — с тем особенным доверием, которое нельзя заслужить словами, только руками.

Я обмотала руку лентой, затянула узел у запястья, потом поверх — вторую ленту, чтобы держала. Руки мои пахли медом и дымом, и я знала, что от него сейчас тоже пахнет медом, и это было бы смешно, если бы не было так страшно.

— Три дня, — сказала я, не поднимая головы. — Три дня без превращения, и ожог перестанет расти. Если получится удержать его в форме до возвращения имени, рисунок сойдет полностью. Если нет — новая ветвь, ближе к сердцу.

Роан кивнул. Он не спрашивал, откуда я это знаю. Он видел браслеты, он видел расписку прежнего смотрителя, он видел мою работу.

— Я могу остаться на ночь, — сказал он. — Если вам нужно, чтобы кто-то дежурил у двери.

— Не у двери, — ответила я. — У печи. Нора ушла за мукой и не вернулась, а Марта не встанет. Вода к утру должна быть горячей, иначе дети не вымоют руки, и любая царапина станет заражением.

Он встал, отряхнул колени, и я заметила, что он не спрашивает, почему Марта не встанет, почему Нора не вернулась, почему я не позову кого-то из соседей. Он уже понял, что в этом доме соседи — это Маркус Дейн и дом Вейсс, а палата — это их общий карман.

Я спустилась с чердака первой. На площадке второго этажа остановилась, потому что услышала, как он замер на верхней ступеньке. Обернулась — он смотрел на дверь моей комнаты, на которой изнутри висел маленький замок, а снаружи — только ржавая петля.

— Я не войду, — сказал он ровно. — Мне не нужно входить. Мне нужно знать, что вы запрете эту дверь изнутри, и я буду на кухне.

Я кивнула. Не потому что поверила, а потому что мне действительно нужно было запереть дверь изнутри — я хранила в комнате кожаную папку с письмом об увольнении и второе письмо Маркуса с припиской о признании имен утерянными. Эти бумаги не должны были увидеть его глаза, пока я сама не скажу, что пора.

Я зашла, закрыла дверь, повернула ключ. Через щель услышала, как он спускается в кухню, как звякает ведро, как льется вода, как он ставит котел на плиту. Потом — тишина, и в этой тишине я впервые за два дня перестала считать чужие шаги.

На столе у кровати лежал кожаный футляр с кольцом, и я передвинула его под подушку. Не из страха — из порядка. Утром я отнесу его Маркусу лично при свидетелях. Но это завтра. А сейчас на кухне человек, который не ушел и не спросил зачем, кипятит воду для чужих детей, и мне нужно спуститься, забрать у него черпак и показать, сколько соли класть в кашу, потому что он пересолит, я уже видела.

Мне нужно было спуститься и показать ему, сколько соли класть в кашу, потому что он пересолит, я уже видела. Но сначала я достала из-под подушки кожаный футляр, раскрыла его и посмотрела на кольцо с гербом дома Вейсс. Оно лежало на красном бархате, как на ранке, и я подумала, что завтра это кольцо увидит Маркус Дейн. Не я — он. И у него не будет права сказать, что я его украла, потому что я положу футляр ему в руки при Ларсе и при Марте, и каждое слово будет записано в моей тетради.

Я заперла футляр в кожаную папку, папку сунула под кровать, натянула чулки и пошла вниз. Лестница скрипела на третьей ступеньке и на седьмой, и я знала, что он слышит каждый мой шаг, потому что в кухне вдруг стало тихо — даже вода перестала бурлить.

На кухне было жарко. Котел стоял на плите, пар поднимался к потолку, и в этом паху облаке Роан