Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

возился с черпаком. Он стоял ко мне спиной, в одной рубашке с засученными рукавами, и я видела, как двигаются лопатки под мокрой тканью, когда он мешает кашу. Цепь печати болталась на поясе, пустая, и он все еще придерживал ее локтем, даже когда обе руки были заняты.

Я подошла, забрала у него черпак и сказала:

— Полторы горсти соли, не три. И не сыпьте в кипяток, сыпьте в холодную воду, пока крупа не разбухнет, иначе будет горчить.

Он кивнул и отошел, освобождая мне место. Я мешала кашу и чувствовала его взгляд — не на руках, а где-то за спиной, у печи, где я не могла его видеть, но точно знала, что он смотрит. Это было неприятно и приятно одновременно, и я злилась на себя за это приятно.

— Садитесь, — сказала я, не оборачиваясь. — Каша будет через четверть часа. Если хотите есть — ешьте. Если нет — сидите и не мешайте.

— Я не хочу есть, — сказал он и сел за стол. — Я хочу знать, куда вы положили футляр.

Я перестала мешать. Повернулась к нему, вытирая руки о передник, и посмотрела ему в глаза. Он сидел прямо, руки на коленях, и в его лице не было ничего, кроме усталости и этой странной, взрослой честности, которую я уже научилась узнавать.

— Под кроватью, — сказала я. — В кожаной папке, с письмом об увольнении и вторым письмом Маркуса. Заперто.

Он кивнул.

— Завтра я пойду к Маркусу с футляром и отказом. При Ларсе и при ком-то из детей — пусть это будет Тиса, она умеет говорить правду. Я положу футляр ему в руки, скажу, что возвращаю кольцо, и потребую вернуть двенадцать имен, браслеты и расписку прежнего смотрителя. Если он откажет, я пойду к наблюдателю и предъявлю кольцо как доказательство того, что дом Вейсс уже заплатил за детей, которых палата еще не передала.

Роан молчал, и я видела, как он считает варианты — у него всегда двигаются зрачки, когда он считает.

— Это не план, — сказала я тише. — Это цена. Завтра меня либо услышат, либо выгонят из приюта, и тогда дети останутся без хозяйки, без меня, без имени.

— Вас не выгонят, — сказал он, и в его голосе впервые за вечер появилась твердость. — Потому что я пойду с вами. Не как свидетель, не как инспектор. Как человек, который отказался быть свидетелем на свадьбе и которому нечего терять.

Я опустила глаза в кашу, чтобы он не видел, как дрогнули мои губы.

— Тогда идите спать, — сказала я. — На лавке у печи. Я постелю вам одеяло.

— Хорошо, — сказал он и встал.

Я подала ему одеяло, наше глаза встретились на секунду, и я отвела взгляд первой. Это было правильно. Это было глупо. Это было честно.

Когда он улегся на лавке, я вернулась к котлу и помешала кашу. В ней больше не было горечи — только соль и дым, и я подумала, что завтра я впервые за долгое время войду в палату не как просительница, а как человек, у которого есть что показать. И что бы ни случилось, в кармане у меня больше нет чужого кольца.

Я мешала кашу, и она наконец перестала горчить. В этом доме все горчило — мука, соль, дрова, — но каша сегодня выправилась, и я знала, что это не моя заслуга, а его: он снял котел раньше, чем я обычно снимаю. Я бросила в крупу сушеный тимьян и накрыла крышкой, чтобы запах не ушел.

Лавка у печи скрипнула. Роан не спал — я слышала по дыханию. Он лежал на спине, одна рука за головой, другая на груди, и цепь от остывшей печати тихо позвякивала при каждом вдохе. Я подошла ближе, держа в руках деревянную ложку, и на секунду остановилась над ним. Он не открыл глаза, но губы дрогнули.

— Я не сплю, — сказал он.

— Я знаю. Встаньте. Мне нужна лавка.

Он сел, моргая. От него пахло дымом, крупой и чужими духами, и я впервые подумала, что эти духи держатся на одежде дольше, чем держатся на коже. Он простоял у плиты весь вечер, и чужой запах въелся в воротник. Я должна была спросить, чьи это духи, но не спросила. Не сейчас.

— Садитесь за стол, — сказала я, убирая с лавки одеяло. — Сейчас принесу миску. И объясните мне одну вещь.

Он сел, опустив руки на колени.

— Ключ от кухни, — сказала я. — Он всегда висел на гвозде за дверью. Сейчас его нет. Кто его взял — Вера Тарн, когда уходила, или Марта, когда осталась?

Он посмотрел на меня внимательно, потом ответил:

— Вера Тарн. Она забрала его, когда уходила. Я видел, как она снимала его с гвоздя, и я не остановил ее, потому что считал, что ключ принадлежит ей по праву хозяйки. Я был неправ.

Я поставила перед ним миску с кашей и села напротив. Пар шел от миски, и я смотрела, как он берет ложку.

— Вы были неправы дважды, — сказала я. — Первый раз, когда не остановили. Второй — когда не сказали мне в тот же вечер. Ключ от кухни — это ключ от котла, от печи, от запасов муки, от лечебного сундука. Без ключа я не могла кормить детей утром.

Он опустил ложку.

— Я не подумал об этом.

— Вы думали о печати, о законе, о регламенте. Вы не думали о том, что детям нужно есть.

Это было жестоко, и я знала это в ту же секунду, как сказала. Он принял удар молча, и я видела, как у него побелели костяшки на ложке.

— Марта, — сказала я тише, — повесила на гвоздь другой ключ. От черного хода. Она сказала — этот ваш, берите, пока никто не видит. Я взяла. И теперь у меня два ключа: один от кухни, другой от черного хода. И я хочу, чтобы вы знали, что я никому не отдам ключ от кухни.

Он поднял глаза.

— Я понимаю.

— Нет, — сказала я. — Вы не понимаете. Я хочу, чтобы вы поняли. Ключ от кухни — это право кормить. Кто держит ключ, тот решает, кому быть сытым. Я держу ключ. Это моя работа, моя честь и мой дом. И если завтра палата решит забрать у меня этот дом, она сначала заберет у меня ключ.

Он молчал, и я видела, как он перебирает в голове варианты — у него всегда двигаются зрачки, когда он перебирает.

— Завтра, — сказал он наконец, — я пойду с вами