Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

— все еще холодные, сжимающие хлеб. У меня вдруг стало тесно в груди от того, как точно этот человек встал рядом со мной сегодня в кабинете, где его имя знали лучше моего, и промолчал, когда мог говорить.

— Ешь, — повторила я. — И иди к Олли. Я буду у себя, считать браслеты.

Он кивнул и впервые за день посмотрел мне прямо в глаза. Не как свидетель, не как бывший инспектор, не как человек, которому нечего терять. Как человек, который увидел, что мальчик сказал первое слово, и понял, зачем мы оба здесь.

— Я не забуду.

— Идите за водой, — сказала я. — Олли пора менять повязку. И каша остыла.

Он пошел к колодцу. Я вошла в сени, поставила саквояж у порога и впервые за этот день выдохнула.

Глава 16 Печать на ладони. После полуночи

Часы в сенях пробили полночь, когда я зажгла вторую свечу. Огонь дрогнул и выровнялся. Я отставила свечу в сторону, положила на стол чистую тряпицу, разложила на ней ножницы, нитку, три иглы и баночку с мазью из черной смолы. Руки у меня уже не тряслись, и это было хуже всего: значит, я слишком привыкла шить живых.

Роан сидел на табурете у стены, без плаща, в одной рубашке с закатанными рукавами. Цепь на поясе пустая, печать остыла. Под правым глазом у него лопнул сосуд, скулы тронуты красными пятнами. Он не спал, как и я. Ларс Вельт стоял у двери, прижимая к груди кожаный портфель, пахнущий сургучом и пылью палаты. Марта Зейн грела воду в медном тазу у печи и не смотрела на меня.

Я подошла к Роану, поставила табурет напротив, села.

— Снимай.

Он не переспросил. Расстегнул ворот, стянул рубашку через голову и остался в одной льняной исподней. Я увидела его спину, и у меня перехватило горло: от левой лопатки к пояснице тянулся старый ожог, темный по краям, бледный в середине. Рисунок был ветвистый, как зимняя ель, и в самом низу, у последнего ребра, виднелась крошечная звезда и три точки.

Я достала из кармана передника чистую медную пластинку, на которой заранее перерисовала узор с браслета Олли. Совпало до последней веточки.

— Ты знал.

— Нет. — Голос у него был хриплый. — Догадывался. У брата был такой же.

Ларс переступил с ноги на ногу, портфель скрипнул.

— Илана Форд, — начал он, и я впервые услышала, как у него дрогнули слова, — это вне юрисдикции приюта.

— Это лечебная процедура. — Я не обернулась. — В лечебной процедуре нет юрисдикции палаты. Пока целитель не подтвержден свободной практикой.

Роан положил руки на колени ладонями вверх. Я видела, как он сглотнул.

— Я могу не делать этого при свидетелях, — сказала я Ларсу. — Но если ты сейчас уйдешь, завтра палата запишет в журнал, что лечение было тайным.

— Останусь. — Ларс выпрямился. — Я как поверенный обязан видеть.

Я обмакнула тряпицу в горячую воду, добавила каплю отвара коры с медом, чтобы кожа не стянулась, и приложила к верхнему краю ожога. Роан выдохнул сквозь зубы, пальцы его дрогнули.

— Это будет больно, — сказала я. — Я не обещаю мягко.

— Я знаю.

Я взяла баночку с мазью. Черная смола пахла жженым медом и полынью. Я вела пальцем по контуру ожога, медленно, как вела бы по браслету, если бы браслет можно было оживить. Под моими пальцами кожа розовела, и я чувствовала, как под ней что-то отпускает: старая память, вросшая в хрящ.

— Его брат, — тихо спросила я, — умер?

— Сгорел. — Роан не повернул головы. — Мне было шесть. Ему четыре. У него отняли имя при мне. Я запомнил рисунок.

Ларс опустил портфель на пол, достал перо и лист. Я услышала, как он записывает: «Рисунок браслета совпадает с ожогом на теле инспектора. Установлено родство со схемой».

— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? — спросила я у Ларса, не отрывая руки от спины Роана.

— Понимаю. Я первый раз в жизни понимаю.

Я повела пальцем ниже, к звезде. Роан стиснул зубы, плечи его окаменели. Я почувствовала, как под кожей сдвинулось что-то тяжелое, как старый засов.

— Держи, — сказала я ему.

Он взял мою свободную руку и сжал. У него были шершавые ладони и холодные костяшки. Я не отняла руки.

— Когда я дойду до последней точки, — предупредила я, — ты потеряешь место в совете рода. Не только печать. Место. Твое право голоса по жене. По детям. По земле.

— Я знаю.

— Нет, — ответила я. — Ты не знаешь. Ты только сейчас понимаешь. Я делаю это, потому что у Олли горит такой же рисунок. Если я открою твой, его откроет тот, кто захочет. А я не хочу, чтобы это решали за моих детей.

Ларс перестал писать. Марта Зейн перестала греть воду. В кухне стало так тихо, что я слышала, как потрескивает фитиль в свече.

Я коснулась последней точки.

Роан рвано выдохнул, и я почувствовала, как из-под его кожи вышло что-то горячее, как пар, и ушло в мою ладонь. Ожог под моими пальцами побледнел до шрама, и на середине стола, между ножницами и баночкой, из ниоткуда упал маленький медный браслет. Тонкий, с гравировкой, которую я знала наизусть: еловая ветвь, звезда, три точки. Браслет Роана.

Он открыл глаза. Посмотрел на браслет, потом на меня.

— Второй, — хрипло сказал он. — Это второй.

Ларс медленно положил перо.

— Что второй?

— Второй из трех. — Роан взял браслет, повертел в пальцах, и у него задрожала рука. — Теперь у меня нет права голоса по собственной жене.

Марта поставила таз на лавку, подошла и накрыла его плечи сухим полотном. Он не шевельнулся.

— Я не смогу выбрать себе невесту, — сказал он, глядя на меня. — Совет рода выберет за меня.

— Ты мог отказаться.

— Мог. — Он помолчал. — Но тогда бы я смотрел, как горит Олли.

Я промокнула его спину чистой тряпицей, смоченной в отваре. Он сидел ровно, не отстраняясь, и я впервые за долгое время чувствовала его не как инспектора, а как пациента, который заплатил за чужих детей собой.

— Утром, — сказала я, — я иду к Маркусу. С кольцом и отказом. Ты пойдешь со мной?

— Пойду.

— Тогда ложись. У печи есть лавка.

Он встал, и я заметила, как у него дрогнули колени. Марта Зейн подхватила его под локоть. Ларс аккуратно завернул браслет в чистый лист и спрятал в портфель.

Я задула свечу. В темноте остался только запах черной смолы и металла, и я поняла, что у меня в кармане передника теперь лежит платок Роана, а у него