Академия Боли. Я умру вместо принца - Кристина Юрьевна Юраш

— Эта линия есть на круге.

Он перевел взгляд на архивный чертеж, указывая пальцем на какой-то штрих.

— Но отсутствует в архивной схеме.

В комнате стало тихо.

Так тихо, что я услышала собственное дыхание. Услышала, как где-то далеко, за толстыми стенами, чьи-то шаги. Услышала, как шуршит мантия мага, когда он чуть переступает с ноги на ногу. Услышала, как ректор сглатывает — сухо, тяжело, как будто глотает стекло.

Ректор посмотрел на чертеж.

Потом на круг.

— Я несколько раз перепроверил. Вот документ, по которому мы восстанавливали портал. Это из архивов Академии. Можете сами взглянуть, — с достоинством произнес ректор. Он взмахнул рукой, и в его руке оказался такой же свиток.

Главный маг выхватил из рук ректора документ и снова опустился на колено и провел рукой над лишней полосой. Медленно. Осторожно. Как над раной, которая может оказаться смертельной.

Она вспыхнула.

Я резко вдохнула.

Где-то под ребрами болезненно дернулась связь. Не молчание — нет. Что-то другое. Резкое. Острое. Как будто кто-то коснулся ее острым ногтем, провел по обнаженному нерву. И в этом прикосновении было что-то знакомое. Что-то, что я уже чувствовала — тогда, в ритуале, когда мир вокруг сузился до точки, до фиалковых глаз принца, до его ледяных пальцев на моей руке.

Словно связь отозвалась. Узнала. Испугалась.

— Это не ошибка восстановления, — произнес главный маг. — Раньше это можно было списать на ошибку восстановления или вашу невнимательность. Но сейчас я вижу, что наши чертежи не сходятся. Как раз в этом символе.

Ректор молчал.

Его лицо все еще оставалось спокойным. Маска держалась. Но теперь я видела, как побелели его губы. Как на виске, под седой прядью, набухла и запульсировала тонкая синяя вена. Как его грудь поднималась и опускалась — слишком быстро, слишком поверхностно.

— Эта линия нанесена намеренно, — сказал маг. — Я это вижу. Это не ошибка.

И в этот момент мне стало по-настоящему страшно.

Не так, как в кабинете ректора, когда я поняла, что это вызов по приказу императора. Не так, как в коридоре, когда я шла последней, чувствуя на спине чужие взгляды. Не так, как у двери ритуальной комнаты, когда невидимые пальцы ощупывали меня, считывали, оценивали.

Это был другой страх.

Глубокий. Холодный. Тот, что живет не в голове, а в костях.

Потому что я поняла.

Тот, кто испортил круг, не пытался его сломать. Он пытался изменить ритуал.

Главный маг медленно поднялся с колен. Его лицо было непроницаемым, но в темных глазах, там, где плясали огоньки, теперь горело что-то новое. Гнев и злорадство.

— Господин ректор, — произнес он. И в его голосе больше не было ни презрения, ни скуки. Только сталь. Холодная, острая, готовая рассечь. — Мне кажется, нам нужно серьезно поговорить.

Ректор кивнул.

И в этом кивке было столько усталости, столько тяжести, что мне на мгновение показалось: передо мной стоит не Армант Моркант, ректор Имперской Магической Академии, а тот мальчик, которым он когда-то был. Тот, кто стоял в таком же круге, на таком же холодном полу, и чувствовал, как чужая боль разрывает его на части. Тот, кто выжил. Тот, кто научился прятать шрамы — и на коже, и в душе.

— Ваш ритуальный круг отличается от того, который есть у нас. Вы вместо того, чтобы доложить об инциденте во дворец, решили скрыть этот факт. Мало того, вы провели ритуал его высочества сразу после восстановления круга, вместо того, чтобы испытать его на ком-нибудь другом. Менее значимом. Это тоже грубейшее нарушение правил! Господин ректор, вы понимаете, что неправильный ритуал мог стоить его высочеству жизни?

Ректор смотрел на магов с холодностью, а уголок его губ дрогнул.

— Да, я в курсе, что провел ритуал его высочества сразу после починки круга, не отложив его на неделю для более тщательной проверки. И можете не пытаться на меня давить или запугивать. Жизнь принца — превыше всего. Я отвечаю за нее, а не вы, — произнес он холодным ровным голосом.

Я видела, как он смотрит на магов с ледяным презрением.

— Напоминаю, пока его высочество находится в стенах Академии, я несу ответственность за его жизнь и здоровье. И я не стал медлить с назначением фамильяра. То, о чем вы мне сейчас говорите, называется окно уязвимости. Момент, когда один фамильяр скончался, а второй еще не назначен. И я не мог допустить, чтобы кто-то им воспользовался для покушения, — продолжил Армант, сложив руки на груди.

Маги молчали.

— Я готов отчитаться перед его императорским величеством лично. И повторить слово в слово то, что только что сказал. Я действовал согласно уставу и соображениям по поводу безопасности студента, — закончил ректор. — Да, это была вынужденная мера.

Старый маг прошуршал свитком.

— Теперь осталось исследовать фамильярку. И проверить качество установленной связи, — заметил маг, повернувшись ко мне.

Он посмотрел на меня так, словно я была лабораторной крысой.

— Мы не стали беспокоить его высочество. У него важная контрольная. Так что пока что мы займемся фамильяркой. Эй! Ко мне! Сидеть!

Я подошла и встала на колени, опустив голову. Я ненавидела себя за то, как быстро подчинилась.

— Будьте так любезны, господин ректор. Зафиксируйте ее заклинанием, — бросил маг, обходя меня со всех сторон. — Это очень болезненная процедура. Мне бы не хотелось, чтобы она дергалась.

Глава 96

Глава 96

Что? Я невольно вздрогнула. «Очень болезненная процедура!» — пронеслось в голове. Каждое слово отдавалось гулким ударом сердца.

Главный маг стоял, выпрямившись во весь свой немалый рост, и его тень падала на черную мозаику круга длинным, искаженным пятном.

Ректор не ответил.

Я смотрела на него, и мое дыхание становилось всё более поверхностным, всё более рваным, будто легкие забыли, как работать.

Армант Моркант стоял возле круга, глядя куда-то в сторону.

Не на меня. Не на мага. Ректор смотрел на восстановленный символ. На ту самую линию — тонкую, фиолетовую, пульсирующую. Она все еще светилась. И в этом мертвенном свечении лицо ректора казалось особенно бледным.

Его пальцы медленно коснулись старого шрама на щеке.

Я знала это движение. Я видела его однажды, когда он сказал мне правду о себе. О том, что когда-то стоял в таком же круге, на таком же холодном полу, и чувствовал, как чужая боль разрывает его на части. Тогда этот жест был признанием. Мостом. Молчаливым «я понимаю».

Пальцы скользнули по неровной белесой коже от виска к подбородку. Всего на мгновение. Меньше,