Академия Боли. Я умру вместо принца - Кристина Юрьевна Юраш

чем нужно, чтобы сделать вдох. Потом рука опустилась, повисла вдоль тела, и я увидела, как его пальцы чуть дрогнули — не от страха, нет. От чего-то, для чего у меня не было слова. Может быть, от памяти. Может быть, от стыда.

— Господин ректор, вы собираетесь нам помогать? — напомнил маг. — Мы здесь не в игрушки играем. Нам поручено ритуал и качество связи.

Голос был вежливым, терпеливым, но при этом настойчивым. Это был тон человека, который знает, что его воля будет исполнена, и просто ждет.

Я ждала.

Сама не зная чего.

Что он откажется? Что скажет, что это недопустимо? Что хотя бы попытается спорить — не ради меня, нет, я не была настолько наивна, — а ради принципа, ради той тонкой границы, за которой Академия переставала быть Академией и становилась послушной марионеткой в руках придворных магов.

Я ждала, потому что он сказал мне однажды, что был фамильяром. Что знал, каково это — стоять в круге и чувствовать, как чужая магия проходит сквозь тебя, не спрашивая разрешения. Что его шрам — это не сувенир от дуэли, а след боли, предназначенной другому человеку.

Человек, который знает эту боль, не должен…

— Насколько болезненная? — спросил ректор.

Слова упали в тишину, и я почувствовала робкую надежду, одновременно понимая, что Армант пошел на попятную. Он не спросил «зачем»? Не возмутился, что маги «превышают свои полномочия».

Он просто спросил, насколько это будет больно.

Главный маг пожал плечами.

Движение было легким, небрежным, почти изящным. Серебряные руны на манжете его мантии блеснули, и на мгновение я увидела, как они отразились в черной мозаике пола — перевернутые, искаженные, словно руны из другого мира, где все правила вывернуты наизнанку.

— Зависит от связи, — произнес он. И в его голосе не было ничего. Ни угрозы, ни сочувствия, ни любопытства. Только факт. Сухой, голый, как кость, обглоданная до белизны.

— Конкретнее, — прокашлялся ректор.

— В редких случаях это может привести к… скажем так, глубокому обмороку. В редких случаях, ну прямо очень редких, у фамильяров может отказать сердце. Но магия тут ни при чем, так что, скорее, это индивидуальная особенность организма.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод.

Он поднимался от самого основания позвоночника, полз вверх. Магия ни при чем? Отказ сердца? Это что за боль такая, раз сердце отказывает?

— Я думаю, что фамильярка выдержит. Она достаточно молодая, так что… Ну, на всякий случай я бы подготовил замену, — спокойно произнес маг, глядя на меня, как на объект исследования, который сейчас вскроют. — Но я более чем уверен, что она это переживет. Так что не о чем волноваться.

Он говорил об этом так спокойно. Так буднично. Будто обсуждал испорченную мебель. Будто я была шкафом, который нужно передвинуть, и единственный вопрос — не поцарапают ли пол.

Но я не была мебелью. Я была живая. Я стояла здесь, я дышала, я чувствовала, как мои ногти впиваются в ладони, как сердце колотится о ребра, как пот холодеет на висках.

Если они будут копаться в этой связи…

Я вспомнила проверку ректора. Вспомнила, как ослепительно-синяя молния ударила в грудь принца, а я рухнула на пол, задыхаясь, с болью, которая рвала внутренности. Вспомнила, как мир сузился до точки, до тошноты, до крика.

Это была стандартная проверка. Одна молния. Одно заклинание.

То, что хотели сделать сейчас, не было стандартным. И это меня пугало.

Я видела это в том, как главный маг смотрел на фиолетовую линию. В том, как его пальцы слегка подрагивали. Он хотел выполнить приказ императора и отчитаться, что принцу ничего не угрожает.

Ректор молчал.

Несколько долгих секунд. Я считала их по ударам собственного сердца. Семь. Восемь. Девять. Каждый удар отдавался в ушах глухим, мокрым стуком, как капли воды в пустой пещере.

Маги не торопили. Они стояли неподвижно, словно высеченные из того же серого камня, что и стены, и в их неподвижности было столько силы, столько подавляющей, абсолютной власти, что мне захотелось сжаться. Стать меньше. Невидимой. Исчезнуть.

А потом ректор произнес:

— Это приказ императора?

И в этом вопросе, в том, как он растянул последнее слово, как его голос опустился на полтона ниже, я услышала последнюю попытку. Последний барьер. Тонкую, почти прозрачную пленку, которую он натянул между собой и тем, что должен был сделать.

— Да.

Ответ прозвучал сразу. Без колебаний. Без сомнений. Как приговор, который был написан задолго до того, как подсудимый вошел в зал.

Ректор закрыл глаза.

Я видела, как дрогнули его веки, как напряглись мышцы у висков, как на шее под воротником мантии набухли жилы. И в этом мгновении я увидела человека, который стоял на краю и смотрел вниз. Не на пропасть. На себя. На то, кем он станет, когда откроет глаза.

А потом он открыл глаза и посмотрел на меня.

Впервые за всё время.

Наши взгляды встретились, и мир вокруг — маги, фиолетовая линия, гул защитных чар в стенах — все это отступило, размылось, стало неважным. Остались только его глаза. Темные, выжженные старой болью, но при этом холодные и жестокие.

И мне показалось, что он хочет что-то сказать.

Что-то важное. Что-то настоящее. Что-то из того прошлого, когда он стоял в таком же круге и чувствовал то же самое — бессилие, ярость, страх и ту особенную, острую, как осколок стекла, обиду на мир, который решил, что отныне ты — вещь.

Его губы шевельнулись.

Едва-едва.

Но ни звука не вышло.

Он не сказал.

Просто поднял руку.

Движение было медленным. Таким медленным, что каждый сустав, каждый мускул, каждое сухожилие сопротивлялось, и я видела это сопротивление, видела, как его плечо дрогнуло, как пальцы сжались, разжались, снова сжались, прежде чем ладонь повернулась ко мне.

Я машинально сделала шаг назад.

Совсем маленький. Полшага. Подошва ботинка скрипнула по каменной мозаике, и звук был таким жалким, таким детским, что мне стало стыдно. Стыдно за то, что я поверила ему. На долю секунды я поверила, что ректор не даст меня в обиду. Что он скажет, что это чересчур! Что это слишком! И он не позволит самоуправство в Академии!

Армант Моркант медленно произнес заклинание.

Воздух дрогнул.

Пространство вокруг меня уплотнилось, как молекулы воздуха замерли, выстроились, превратились в невидимую решетку. И из этой решетки потянулись нити.

Золотистые. Тонкие. Теплые — и от этого тошнотворно нежные.

Они вспыхнули у меня под ногами, и я увидела их отражение в черной мозаике круга: мой собственный силуэт, опутанный светом, как куколка,