Академия Боли. Я умру вместо принца - Кристина Юрьевна Юраш

Нити скользнули по щиколоткам. Ноги стали тяжелыми. Не парализованными — нет. Тяжелыми, как у человека, который стоит в воде по пояс и чувствует, как течение тянет вниз.

Нити поднялись выше.

Обвили запястья, и я ощутила, как мои руки прижимаются к телу. Не грубо. Не больно. Мягко, как пеленают младенца. И в этой мягкости было столько насилия, что меня затошнило.

Я стояла, опутанная золотистым светом, и понимала: даже моя неподвижность мне не принадлежит. Даже мое тело — не мое. Оно принадлежит ритуалу, связи, Академии, императору, этому человеку со шрамом на щеке, который произносит заклинание с закрытыми глазами, потому что сам не может смотреть.

Я стояла посреди ритуального круга, словно муха, попавшая в янтарь. Воздух вокруг был твердым и теплым, и в этой теплоте было что-то утробное, что-то из тех времен, когда человек еще не родился, но уже был заперт, уже был ограничен, уже был чьим-то.

Я попыталась пошевелить пальцами. Они не отозвались. Попыталась сжать челюсти — и не смогла. Даже веки замерли, и я смотрела на мир через сухую, неподвижную пленку, не в силах моргнуть, не в силах закрыть глаза, не в силах отвернуться.

Ректор опустил руку.

И отвернулся.

Сразу.

Не стал смотреть. Не стал проверять. Не стал убеждаться, что заклинание сработало — хотя, конечно, он знал, что сработало. Он сам произнес его. Он знал каждый слог, каждую вибрацию, каждый узел, который затягивался на моем теле.

Армант просто отвернулся.

Его спина была прямой. Плечи — ровными. Мантия лежала безупречными складками. Он мог быть статуей. Мог быть портретом на стене. Мог быть кем угодно, кроме человека, который только что обрек меня на боль.

А я вдруг почувствовала себя невероятно одинокой.

Не так, как в общежитии второго сорта, когда я лежала на жестком матрасе и слушала, как за стеной кто-то тихо плачет, уткнувшись в подушку. Не так, как в пыльной аудитории, когда я переписывала Кодекс и понимала, что каждая из этих строчек — мой приговор.

Это было другое одиночество.

Глубокое. Безмолвное. То, что приходит, когда ты понимаешь: единственный человек в этой комнате, который мог бы тебя понять, только что отнял у тебя право двигаться.

И именно это оказалось больнее всего.

— Отлично, — произнес главный маг, потирая руки.

Слово прозвучало в тишине, как монета, упавшая на каменный пол. Звонкое. Довольное. Окончательное.

Он шагнул ко мне.

Его мантия зашуршала по мозаике, и в этом шорохе я услышала что-то — ритм, намерение, неизбежность. Его тень упала на мое лицо, холодная, плотная, и я не могла отвернуться, не могла отступить, не могла даже моргнуть, чтобы не видеть, как приближаются его руки.

Руки. Длинные, сухие пальцы с ухоженными ногтями и серебряными кольцами на указательных. Пальцы мага, который привык касаться вещей, не спрашивая разрешения. Который привык вскрывать, осматривать, оценивать.

Я не знала, что он будет делать. Не знала, как именно он собирается «осмотреть» связь, вплетенную в мою плоть и в мою душу. Знала только одно: это будет больно. Это будет так больно, что я, возможно, потеряю сознание — и это будет милосердием, о котором сейчас даже мечтать не приходилось.

И впервые за всё время я по-настоящему испугалась того, что будет дальше.

Не потому, что я боялась боли. Я знала боль. Боль была моей соседкой по комнате, моим преподавателем, моим единственным верным спутником в этом мире.

Я боялась не боли.

Я боялась того, что они найдут внутри.

Эту лишнюю линию. Этот чужой, фиолетовый, пульсирующий след, который изменил ритуал и вплел в мою связь что-то, чего не должно было быть. Что-то, что я носила в себе, не зная. Что-то, что жило под моими ребрами, дышало моим дыханием, и о существовании чего я не подозревала до сегодняшнего дня.

Что, если они найдут это? Что будет тогда? Я перестану быть фамильяром принца? Или меня будет проще убить, а принцу попросту назначат пятнадцатую фамильярку?

Пальцы главного мага коснулись моей груди.

Прямо над тем местом, где жила связь.

И мир взорвался болью и моим криком.

Глава 97

Глава 97

Крик вырвался сам.

Не из горла — из того места под ребрами, где жила связь, где чужая магия впилась в меня, как корень в расколотый камень.

Крик прошел сквозь сжатые челюсти, сквозь стиснутые зубы, сквозь всё, чем я пыталась его удержать, и вырвался наружу — громкий, отчаянный, нечеловечески охрипший. Звук, который не принадлежал мне. Звук, который издаёт зверь, когда капкан смыкается на кости.

Мне показалось, что кто-то вогнал раскалённый крюк прямо под ребра и теперь медленно, с садистской тщательностью, проворачивает его внутри.

Боль была бы милосердием по сравнению с этим методичным копанием. Кто-то чужими, холодными, безжалостными пальцами раздвигал то, что должно было оставаться закрытым, разрывал нити, которые сшивали меня изнутри, и рассматривал каждый узел магии на свету.

Воздух исчез полностью. Как будто ритуальная комната вдруг оказалась на дне океана, и давление воды вытеснило из моих лёгких последнюю молекулу кислорода. Грудная клетка сжалась, ребра сошлись, как створки захлопывающейся книги, и я попыталась вдохнуть. Не смогла. Рот открылся, губы раздвинулись, но внутрь не вошло ничего.

Боль была повсюду.

В груди — тупым, пульсирующим жаром, от которого казалось, что сердце варится в собственной крови.

В позвоночнике — тонкой, острой нитью, протянувшейся от копчика до основания черепа, и каждый позвонок на этой нити звенел, как камертон, настроенный на частоту пытки. В висках — давящим, ритмичным стуком, будто кто-то забивал гвозди в кость, по одному, с паузами, чтобы я успевала осознать каждый удар.

Боль текла по венам, и каждая капля несла с собой огонь. Я чувствовала, как она густеет, замедляется, превращается в кипящую смолу, которая вот-вот застынет и разорвёт сосуды изнутри.

Даже в зубах. Зубы ныли, вибрировали, крошились — или мне казалось, что крошатся, — и я сжимала челюсти так сильно, что слышала хруст, и не знала, то ли это эмаль, то ли кости черепа.

Боль заполнила меня целиком.

До последней клетки.

До последней мысли. Не осталось даже страха. Страх требует пространства, а пространства не было. Была только боль, белая, абсолютная, всепоглощающая, и в этой белизне я терялась, распадалась, переставала быть.

Я больше не видела ритуальную комнату.

Не видела серых стен, черной мозаики под ногами, холодной и гладкой, фиолетового свечения лишней линии, магов в их темно-синих мантиях, склонённых над архивными