Вездесущая Зефирка и Дракон в шоколаде - 1 - Наталья Шевцова

— В святилище! — торжественно поправила её Ивко.

— Ме-эээ! — поддержала его Грета, чинно пощипывая траву у открытой двери.

— В святилище, так в святилище, — не стала спорить София. — Так, что там у нас по плану было? Ах да, сначала нужно смыть кровь! Ивко, Грета, справитесь с тем, чтобы полить кусты тимьяна?

Ивко почесал затылок и покосился на козу, мол, он-то сильный, он-то мужественный, он-то вообще храбрейший из храбрейших, бесстрашный из бесстрастнейших, а вот Грета… Она уязвимая, нежная и ранимая.

Уязвимая, нежная и ранимая оскорбленно фыркнула и, с явным вызовом в каждом её исполненном достоинством и важности движении, потрусила к кустам тимьяна.

— Справимся, — проследив за верной боевой подругой взглядом, решил и постановил храбрейший из храбрейших, бесстрашный из бесстрастнейших, сильный и мужественный. Ну а что ещё ему оставалось делать?

— Отлично! — снова хлопнув в ладоши, констатировала София и взялась за меня. — А ты, — ткнула она в меня указательным пальцем, успокой печь, дабы она перестала вздыхать и всхлипывать, словно обиженный подросток и приступай к выпечке. А я пока протру полы в торговом зале, расставлю столы и стулья, а затем решу, что дальше.

Я кивнула, чувствуя к ней и Ивко такой прилив благодарности, что в горле защипало.

— Есть, мэм! — отрапортовала я.

— Понятия не имею, кто такая «мэм», но настрой правильный! — усмехнулась София. — Ивко, закончишь с поливкой сада, ко мне!

— Я что собака?! — возмутился мальчишка и продолжил ворчливо комментировать: — Ивко, ко мне! Ивко, ко мне!

— Ме-эээ! — поддержала его Грета и тоже ворчливо прокомменитировала: — Ме-эээ! Ме-эээ! Ме-эээ!

— Ох, простите, Ваше Сиятельство! — закатила глаза София. — Вы не собака, а почётный хранитель садовой лейки!

— Вот с этого и нужно было начинать! — фыркнул Ивко, демонстративно сложив руки на груди. — И ещё можно было бы «пожалуйста» сказать!

— А по лбу! — пригрозила София, пытаясь скрыть улыбку.

Грета прекратила поедание тимьяна, подняла голову и удивленно вопросила:

— Ме-эээ?!

Пока они препирались, я машинально принялась подметать пол в пекарне. Движения успокаивали, помогали не думать о том, что в моём саду только что нашли труп. Второй труп. За последние... а, собственно, сколько времени прошло с момента моего появления в этом мире? Дней десять? Две недели?

— Ме-эээ? — вопросительно заглянула мне в глаза Грета, подходя ко мне с веткой божественно пахнущего тимьяна в зубах.

— Спасибо, милая, — погладила я её по голове. — Ты у нас самая трудолюбивая и заботливая.

Коза довольно заблеяла и гордо прошествовала назад в сад мимо Ивко, который как раз бурчал себе под нос что-то о том, что чем с такой командиршей иметь дело, лучше пойти в услужение к гайрам[1] или стать пастухом карраков!

— Ивко, я всё слышу! — уведомила его София.

— На это и был расчёт! — уведомили её в ответ.

— Ты бы лучше сад поливал, а не рассчитывал! — парировала София, но в голосе её слышалось скорее веселье, чем раздражение.

— Так уже ж полил! Что опять?! — явно забиячничая, в свою очередь парировал Ивко.

— Тогда ко мне иди! Тут работы не початый край! — скомандовала София.

Ага, сейчас! Ивко ж уже сказал, что он не собака, чтоб по команде бежать.

— А «пожалуйста», — сладким голоском напомнил он забывчивой невоспитанной женщине.

— Ме-эээ-эээ? — поддержала его Грета,

— Пожа-а-алуйста! — с явным одолжением в голосе протянула, закатив глаза, София.

Я не вмешивалась, занималась своим, почистила печь и занялась выпечкой. Начала я с того, что «успокоила» разнервничавшуюся в связи с последними событиями печь.

— Ну что ты, милая, успокойся, — поглаживая тёплый кирпич, бормотала я, сама не зная, откуда идут слова. — Всё хорошо. Всё позади. Я не хотела... Прости. Прости, что впустила в твои стены беду. Не уберегла твой покой. Не доглядела.

Печь недовольно фыркнула, выпустив облачко остывшего дыма.

— Мне так жаль, — продолжала я, находясь в каком-то почти гипнотическом трансе, благодаря которому я ощущала переживания и чувства печи, благодаря которому я, словно бы слышала её мысли. — Ты же впитываешь всё — радость, надежды, тревогу, боль. А я подпустила смерть к твоему порогу. Прости.

Я провела ладонью по ободку заслонки, осторожно, как по ране.

— Прости. Я не могу обещать, что никогда и ни за что больше не допущу ничего подобного, но я клянусь, что сделаю для этого всё возможное. А сейчас я очищу тебя. Всё вымету. Всё вымою.

Открыла дверцу — накопилось изрядно. Взяла кочергу, аккуратно выгребла всё в металлическое ведро. Печь при этом ворчливо попыхивала, но уже не так обиженно.

— Вот так, красавица. Сейчас щеточкой пройдемся...

Щеткой с длинной ручкой я прошлась по стенкам и своду, затем осторожно, как если бы омывала лицо раненой женщины, прошлась по кирпичам и своду влажной тряпкой, после чего прижалась лбом к боку топки, закрыв глаза.

— Всё будет хорошо. Всё теперь будет хорошо. Ну что, как ты?

Внутри печи что-то щёлкнуло и она облегченно вздохнула.

Я проверила тягу — печь довольно загудела, показывая, что тяга отличная.

— Умница моя, — любовно погладила я край кладки. — А теперь — новые дровишки, березовые, как ты любишь (откуда я это знала, я тоже не знала).

Я заложила дрова, и печь, приняв подношение и радостно затрещав ими, замурлыкала подобно растянувшейся на солнышке сытой кошке.

Пока разогревалась печь, я занялась подготовкой рабочего места. Протерла стол влажной тряпкой, потом насухо. Достала миски, проверила весы. Мука, масло, молоко, яйца, дрожжи, фрукты, специи — всё разложила в нужном порядке, как привыкла.

Первым делом поставила опару — тёплая вода, щепотка сахара, дрожжи. Пока она поднималась, просеяла муку горкой прямо на стол, сделала в центре углубление. Влила туда опару, добавила яйца, соль, начала замешивать от центра к краям, постепенно захватывая муку. И чуть не завизжала от восторга… тесто не только, словно бы само месилось, но и каким-то образом подсказывало, когда достаточно муки, когда пора добавить масло, а когда молока, и как долго месить. И получалось при этом таким легким и воздушным, и таким послушным, как просто-напросто никогда!

К четырём часам дня пекарня, в прямом смысле слова, светилась — не от свечей и не от солнца, а изнутри, как будто сама стала живым существом, проснувшимся после долгого забытья. Даже от стен тянуло чем-то живым — тёплым, обволакивающим духом домашнего уюта и материнской заботой.

На боковых столах пиршество цвета и запаха…

Булочки с хрустящей корочкой, печенье, покрытое тающей на языке сливочной, кремовой или просто сахарной корочкой.

Пироги — с начинкой, от одного взгляда на которую живот напоминал