Вездесущая Зефирка и Дракон в шоколаде - 1 - Наталья Шевцова

Я начала маневрировать, балансируя подносом, когда услышала знакомый голос:

— Аннет!

Лилиан? Я резко обернулась, совершенно забыв о препятствии позади. Поднос, разумеется, развернулся вместо со мной…

В последний момент препятствие я всё же заметила и успела не только слегка отклонить поднос в сторону, но и, крепко зажала его в руках, а не подкинула вверх и не выронила, как в прошлый раз.

Но, поскольку я не Дурга[1], а всего лишь человек — то позаботится ещё и о чашках с шоколадом, и блюде с эклерами, подпрыгнувших на подносе и дружно поехавших, согласно закону подлости, не в обратную от препятствия сторону, а прямиком к нему, я, само собой, имея всего две руки, не могла.

А посему следующее что я услышала и увидела — это…

Звон чашек, жалобный «хлюп» эклеров сначала об… подозрительно знакомую грудь в пятнах шоколада, оставляя на ней ещё и разводы сливочного крема и сахарной глазури, затем об пол.

И знакомый сдавленный «ох», который на сей раз продолжился ещё и сдавленным ругательством: «Да твою ж мантикору! Гнилые кишки каррака!»

«Нет! Не может быть! Только не это! Только не он опять!» — пялясь на стекающие по мощной груди потоки шоколада, пятна сливочного крема и островки глазури, мысленно пыталась убедить себя я, страшась поднять глаза.

Все, кто был в торговом зале, замерли, словно кто-то нажал на паузу. Десятки глаз устремились в нашу сторону. В наступившей тишине было слышно, как капли шоколада медленно, очень медленно и размеренно стекают на пол…

Кап… Кап… Кап…

— О-о-ох... — донёсся из-за прилавка сдавленный стон Софии, и чей-то ещё за спиной, как я потом узнала, это была Лилиан. Краем глаза я заметила, как первая закрыла лицо руками, явно пряча улыбку или даже рвущийся наружу смех. На Лилиан я тогда не оглянулась, но уверена, что она делала то же самое — зажимала ладонью рот, чтобы не расхохотаться вслух.

Ивко застыл посреди зала с подносом в руках с приоткрытым ртом, часто моргая. На его лице читался чистый, ничем незамутненный восторг.

А вот мне, при всем комизме ситуации, было не до смеха и тем более не до восторгов… Я чувствовала себя не то, чтобы виноватой, но что-то около. Нет, если бы я и в этот раз врезала ему подносом в грудь и разбередила его рану, то я определенно чувствовала бы вину, но в этот раз ничего подобного не произошло. Я точно знала, что поднос его, если и коснулся, то лишь вскользь. И всё же ситуация, как ни крути, была неловкая.

— Опять вы?! И опять с подносом?! — прошипел, разумеется, ИМЕННО ОН сквозь зубы.

«И с шоколадом», — мысленно добавила я, тяжко вздохнув.

— Печень гайра! — снова выругался Дэмиан Эйрхарт. — Ведь знал же, куда иду! И всё равно не озаботился щитом...

Пожилой мужчина, сидящий напротив меня, поспешно отставил чашку с травяным чаем, достал из кармана очки и нацепил их на нос, само собой, дабы лучше видеть. Несколько посетителей пошли ещё дальше, чтобы лучше видеть и слышать, они повскакивали со стульев и сделали несколько шагов к нам. Кто-то осторожно, почти крадучись, кто-то мелкими перебежками, а кто-то типа «а я тут, просто, мимо иду…».

— Простите! — с опаской подняв взгляд, пролепетала я. — Я не хотела. Я всё постираю, — заверила я, надеясь задобрить этим жертву моей… скорее всё же неудачливости, чем неуклюжести или невнимательности. Потому как статистика была на моей стороне. Я сегодня почти целый день пулей носилась с подносом и не с кем, не то, что не столкнулась, но и даже вскользь никого не задела. А этот не успел явиться и вот вам пожалуйста… Ну и кто, получается, виноват? Вот и я о том же.

Меня наградили долгим тяжелым взглядом. Явно подбирая слова, чтобы послать меня с моим предложением, как я понимаю, повежливее и при этом не просто далеко, а очень-очень далеко, так далеко, чтобы я из этой дали, не смогла снова налететь на него с подносом и в очередной раз облить шоколадом и забросать пирожными. Подобрать такие слова, как вы понимаете, задачей было нетривиальной и потому заняло некоторое время…

— Он сказал «опять»? — раздалось за моей спиной во вновь наступившей тишине под всё еще продолжающийся, хотя и гораздо более эпизодический кап… кап… кап…

— Ага, «опять с подносом!» — хохотнули в ответ.

— Хи-хи-хи! — захихикал кто-то из детей. — Мама, дядя сказал «печень гайра»! А ты говорила, что так говорить нельзя!

— Тсс! — шикнула на ребенка мать.

Но дети есть дети.

— А ещё он сказал «гнилые кишки»! — добавил второй детский голос.

— Марк! — возмущённо одёрнула его женский голос, вероятно, мать. — Я тебе что говорила?! Нельзя так говорить!

— Но ма-а-ам! — протянул мальчишка. — Это не я сказал, а ДЯДЯ!

По залу прокатилась волна сдавленных смешков.

Явно слышавший всё то, что и я, карающий клинок императора шумно втянул носом воздух и также шумно выдохнул. Его взгляд медленно скользнул от меня к детям за моей спиной, затем снова вернулся ко мне. В его глазах читалось что-то среднее между раздражением и обречённостью.

— Ваше предложение... — цедя сквозь зубы чуть ли не каждую букву, начал он, явно всё ещё подбирая вежливые слова слова, но… так и не подобрав, резюмировал: — Хорошо, я воспользуюсь им.

«Вот же ж гад! Воспользуется он моим предложением! Снизошел типа! Ни стыда у человека, ни совести! Сам под поднос подставился, а я опять обстируй его и обглаживай!» — мысленно негодовала я, но приходилось услужливо улыбаться, изображая радость от оказанной мне «великой чести». Потому как, репутация, прежде всего! Нет, не моя, а магазина и пекарни.

— Дядя, а почему у каррака кишки гнилые? — заинтересовался, судя по голосу, всё тот же Марк.

Карающий клинок замер с приоткрытым ртом. На его лице на мгновение появилось выражение растерянности, но на сей раз слова всё же нашлись.

— Потому что он ест не то, что мама ему разрешает, а что попало, — объяснил он, явно пытаясь заработать очки у смотрящей на него осуждающе матери любопытного мальчугана.

И, кто бы сомневался, что ему это удалось. Женщина озарила его одобрительной улыбкой.

Поняв, что скандала не будет, зал сначала зашелестел смешками и шепотками, затем загремел стульями и вскоре вновь зазвенел столовыми приборами.

Я же так и стояла столбом, сжимая поднос до такой степени, что он возмущенно поскрипывал в моих пальцах, и молилась о том, чтобы пол проявил ко мне милосердие и наконец-то разверзся, поглотив меня целиком.