Родинка на линии судьбы - Лина Богданова

С покоем тоже не получилось. Помимо служебных заморочек в глубинных наслоениях души копошились затоптанные доводами и домыслами сомнения. Тысячи «а вдруг?» и миллионы «а если?» сверлили в плотных пластах равнодушия и самолюбия бесконечные лабиринты, вгрызались в костный мозг жужжащими дрелями, проникали в каждую клетку, яркими вспышками освещали сны, являлись болезненными видениями наяву. И сопротивляться нарастающему возмущению подсознания становилось невозможно.

Просьба напарника, продолжавшего работать за рубежом, прокатиться на Дальний Восток для проверки новой информации о сестре, вдохновила мающегося без дела отпускника на новую авантюру. Надоевшие и потерявшие стратегическую ценность преграды вдруг рухнули. И он решился. Дать шанс себе. И ей заодно. Раз уж по-другому не получается.

— Глупо, конечно. Но вдруг? — убеждал он себя давным-давно убеждённого. — Вдруг то письмо фальшивка? Вдруг всё сложилось не так радужно и подло? Как можно столько лет упорно не видеть хорошего? Ведь девочка изначально показалась мне насквозь положительной. Порядочной. Готовой помочь всем и вся.

Я же с Кристиной её не раз сравнивать умудрялся. Естественно, не в пользу последней. Да что там Кристина! С тех пор я многих женщин по Соне мерял! И хоть бы одна… Эх, и почему свет клином сходится в самый неподходящий момент! Столько лет потерять. Кому-то что-то доказывать, лезть сквозь непролазные дебри, терять друзей.

Никудышний из меня разведчик! И факты не проверил, и про то, что Сергей с сестрой сводными были. Отчества у них разные, потому и давала сбой информационная система. Ну, пропал и пропал человек. Как хочешь, так и продолжай. Ну, я той старой легендой всю душу другу просверлил.

А где-то тем временем страдала женщина. Единственная и неповторимая. Ну почему бы и дальше не копать в местных направлениях! Мог осознать своим плохоньким тупым умишкой, что в таёжных глубинках странные дела творятся, что люди лихие вокруг гарнизона не просто так шастают, что интересы свои имеют. Сам же когда-то девчонку и предупреждал. Лишь бы отделаться предупреждал! А мог бы вникнуть, да хотя бы Серёжку в известность поставить. Куда там! Гонору выше крыши.

Тормоза взвизгнули возмущённо. Руль, похоже, потерял ориентацию в пространстве — немудрено с таким-то обращением! Встречный большегруз отчаянно просигналил зазевавшемуся лихачу.

— Да вижу я, вижу! — проорал в открытое окно Николаев. — Нашлись мне благодетели! Справлюсь. Не слепой. Ещё немножко. За поворотом мотель. Там она! Войду. В ноги кинусь. Или нет…

* * *

Он сотню раз проиграл возможные и невозможные варианты встречи. Перебрал возможные признания и покаяния. Перелистал мыслимые и немыслимые позы, жесты, взгляды. И остановился у скромного двухэтажного строения с яркой вывеской сбоку. Оставалось лишь войти. Увидеть. Руку протянуть…

Он толком не помнил, как добрался до цели. Как выскочил из машины. Рванул на свет из окна. Опомнился. Вернулся. Сгрёб рассыпанные на передней панели цветы. И пошёл, с трудом передвигая отяжелевшие вдруг ноги.

Что-то толкнул. Куда-то поднялся. Кажется, толкнул снова. И снова поднялся. В висках бренчали медные тарелки, хрипели, распеваясь, саксофоны и кларнеты, скребли мозг запутавшиеся в венах трещотки. Невыносимая какофония не позволяла сосредоточиться. Взмокшие от пота пальцы теряли подснежники один за другим.

— Ничего себе герой… — прорвалось наружу из смеси липкого страха и колючего волнения.

Ослепительный свет ворвался в сознание, заглушая все возможные и невозможные звуки. А заодно и чувства. Только бы дойти, только бы…

Женщина тянулась вверх. Тонкие нежные пальцы легонько дотрагивались до корешков книг, проигрывая какую-то мелодию. Сначала вправо по пёстрой клавиатуре. Затем влево. Остановились почти на середине.

— Ну, здравствуй, Сонейка… — выдохнул он, проваливаясь в образовавшуюся под ногами пропасть. Нет, похоже, не сам. Только сердце. Ну, с сердцем он потом разберётся. А пока…

— Здравствуй…

Женщина замерла. Медленно, будто проверяя на прочность его чувства, обернулась. Мелкие, чуть седоватые локоны по щекам. Голубые глаза. Тонкие, чуть приоткрытые губы.

— Вы…

Он сглотнул преградивший путь воздуху комок. Разжал пальцы, выпустив на волю измученные цветы. Шагнул вперёд. Потом назад.

— Вы кто?

Кажется, вопрос они задали одновременно. Один и тот же. Замерли в двух удивлениях. Одно продлилось чуть дольше. Второе было в одно мгновение погребено под осколками взорвавшейся надежды.

— Простите… Я ошибся… — мужчина неловко повернулся, протиснулся в дверной проём и исчез.

Женщина пожала плечами, на тонких губах вырисовалась гримаса разочарования. Такие мужчины к ней не приходили. Никогда.

Возвращение в прошлое (продолжение)

Из дневника Сони Залесской

Апрель 1986 г.

Здравствуй, дневник. Давненько не брала тебя в руки.

Если честно, то желаний не имелось, да и возможностей. А ведь так много нужно тебе сказать.

Зачем? После моей беды эти откровения дорого стоили. Алексей цитировал их, издеваясь надо мной и собой: «Надо же, в какое наивное болото угораздило меня вляпаться! Хотел, как лучше, а получил…» А знаешь, вроде свободна, а всё равно больно. И это Серёж своих я не вспоминаю. О них писать не смогу. Прости, пусть они просто останутся в сердце.

Год назад я вернулась из Тиши, где прожила без малого пять лет. Прожила чужой жизнью, наполненной чужими людьми, чужими мыслями, чужими делами. Господи, сколько же всего мне нужно тебе рассказать!

Буду писать понемножку. Потому что болит. Да и времени нет. Привыкаю к новой жизни. Своей. И не только своей. Я окончательно прозрела, когда старый доктор Карпыч разрешил выходить из палаты. Вернее, пришла в себя. И вернулась к жизни.

Долго не могла примириться с потерей ребёнка. Винила себя, Алексея, его отца, а заодно и всех тишинцев, вместе взятых! А потом почувствовала облегчение — поняла, что Серёжка не должен был родиться в неволе. И не родился. За облегчением пришла апатия. Я бездумно слонялась по усадьбе. Часами сидела в своей светёлке, уставившись в хмурое пустое небо. Никого не замечала. Никого не слышала.

Вокруг хлопотали, двигались, переговаривались люди без лиц и имён. Тормошили без толку. Рассматривали (а каково это рассматривать, не имея лица?). Сердились. Оставляли в покое. Приходили снова.

День сменял ночь. Тьма сменяла холодную небесную серость. Тепло сменяло холод. Холод — тепло. И только пустота оставалась рядом. Холодная, липкая, вкрадчивая. Бездонная. Безнадёжная. Наполненная вакуумом отчаяния. До отказа. Как хочешь, так и понимай.

А понимать не хотелось. Хотелось просто уткнуться в угол. И ждать смерти. На этом свете меня больше никто не задерживал.

— А кто тебе сказал, что на том свете хорошо? Да и живым в могилу не ляжешь. Потерпеть придётся. Немало потерпеть — первые слова, дошедшие до