Родинка на линии судьбы - Лина Богданова

Где мы могли пересекаться? В прошлой жизни? Или в этом аду?

Кажется, здесь… Уставшая бездельничать память разложила пёстрым веером картинки-фотографии. Деревня под скалой. Просторный двор с катанным из огромных древесных стволов домом. Самовар на крылечке. Дородная баба с пирогом на подносе.

— Кристина?

— Она самая. А ты кого ждала? То-то и оно, что никого.

Тихоновская нянька наклонилась и заглянула мне в глаза:

— Жить надо. Ты здесь ох как нужна. Ты ж доктор почти, ради того тебя и привезли.

— Как доктор? Я? Ах, да…

Мир тяжело поднялся, перевернулся вверх дном и также тяжело плюхнулся мне под ноги. Почти доктор, значит, а любовь и всё такое прочее досадное приложение. И Серёжка тоже…

— Маленький мой…

— О сыне болеешь? И болей! Это никогда не пройдёт. Только что чуть притихнет. Сына не вернёшь. А других народить сможешь, молодая ещё. Я ж тебе троих напророчила…

— Нет!!!

— Ну-ну, нельзя тебе так резко вскакивать. Недели три не евши. Ты полегоньку, полегоньку. Вот так, я сейчас чаю с молоком принесу. А вечером куриного навару. Пора в себя приходить, девка. Наш-то лекарь с хворями весенними не справляется. Да и сам недалеко ушёл, пьяница проклятый! Круглые сутки без просыпу зелья свои лакает, чтоб ему подавиться!

И вот вскоре после этого разговора в просторной хате, отведённой под лазарет, объявилась новая «докторша». В пяти палатах двадцать семь больных. У большинства осложнения после бронхита. Трое пострадали во время охоты. Девочка на седьмом месяце с кровотечением. Малыш с опухшим лицом. Осыпанная чирьями старуха…

— Это кто же их так перемешал? — возмутилась я. — Сплошное издевательство над людьми и медициной.

— А чего делать прикажете, если Карп Карпыч мозги пропил? — развела руками худенькая женщина средних лет в белой косынке с красным крестом и белом же фартуке. — Я в диагнозах мало что понимаю. Помощницу докторову женские дела прихватили, знахарки наши на шахтах вторую неделю сидят. Вот меня и попросили за болящими присмотреть.

— А вы кто?

— Я-то? — женщина поправила косынку, потом фартук. Задумалась. — Я Анисья. У попа в прислуге. Дом на мне и готовка. Ну и мелочь всякая.

Сколько же их встретилось на моём пути за эти годы чужих и совершенно не нужных женщин — Анисий, Татьян, Оксан и Алевтин. Забитых и сломленных, влюблённых и счастливых, ненавидящих и надеющихся. Значимым в бесконечном мелькании дней и ночей оставалось одно — больных и здоровых. Первых было много, вторых — единицы. Деревня нуждалась в генетическом обновлении. Появляющихся в Тиши мужчин не хватало, девушек женили на родственниках и проклинали за рождённых уродцев.

Часть вины возлагали на меня, самозванную «докторицу», напрочь позабыв, что у старого доктора таких случаев бывало не меньше.

— Ведьма.

— Лгунья.

— Чужеземная наймитка…

Как только не называли меня «благодарные» родственники спасённых в трудных родах пациенток.

— Своих детей не имеет, так на других отыгрываться вздумала!

— Уморить тишинцев собралась, да так мы и дались!

— Нас голыми руками не возьмёшь!

— Не отдадим своих дочерей и невесток в лазарет, пущай теперь дома рожают!

И только Кристина жалела и оберегала мой покой.

— Прости их, — кланялась она в пояс, — сами не ведают, что говорят. Беда у них. Младенчики мрут. Или болеют бесконечно. Бабы наши из-за того на работу выходить не могут. Глава сердится. Мужики бесятся.

— Могли бы объединиться, — волновалась я. — По всей стране давным-давно садики детские существуют. Ясли. Санаторные группы. А тут — каждый сам за себя. Из-за забора выглянуть боятся, с соседом радостью и бедой поделиться, за столом вместе посидеть. Бирюки настоящие! Целая деревня бирюков! Да они сами собой повымрут скоро, без напряга.

— Дурные слова говоришь, девка, — с осуждением качала головой старая нянька. — Нелюдские. Жизнь у нас в Тиши суровая, оттого и люди такие. Здесь нежным да ласковым не прожить. В рог бараний скрутят. Жилы вытянут. По себе суди.

И я судила. Когда выдавалась свободная минута, шла на утёс. Усаживалась над обрывом. Дышала и надышаться не могла. Глядела и не могла наглядеться.

— Эх, мне бы крылья…

Тяжёлые, налитые свинцом облака цеплялись за остроконечные верхушки могучих кедров и елей. Наваливались на обидчиков своей серой массой, рвались в клочья и тянулись к горизонту, горделиво пузырясь снежнобелыми шапками. Мощные стволы деревьев уходили далеко вниз, теряясь среди сотен себе подобных.

На закате их пушистые тёмно-зелёные макушки меняли цвет, окрашиваясь то в оттенки рыжего, то бурого, темнели чернильно-синими тонами. И наконец, чернели вместе с небом, чуть отливая меркнущей на глазах платиной. Ночь поглощала цвета и очертания с достоинством всесильного космоса. Обостряла, словно смеясь над условностями, звуки и запахи. Выворачивала наизнанку чувства…

— Нет бы превратить меня в невидимку. А ещё лучше — в крошечную клетку, — шептала я, — в бесчувственный атом. Песчинку. Камешек. Каплю росы. Что молчишь, сил не хватит? А мне их откуда взять? Чем подпитаться? Одна. Среди сотен несчастных и тем несчастьем озлобленных. Господи, за что? Все мы грешны. Но за свои грехи я готова ответить хоть сейчас. Хочешь, спрыгну? Не выйдет! Мне к Серёжкам своим добраться надо. А их ты, похоже, в рай определил. Придётся ждать. И верить.

И я верила. И старалась, несла свой крест. Пока не нашла выход.

Пять лет. И три месяца. И семь дней.

— Ну вот, хотела немножко написать, а получился целый роман. Вернее, почти глава. Зато на душе как-то легче стало. Будто исповедалась. Или с хорошим собеседником поделилась, — вздохнула Соня, закрывая дневник.

— Чем занималась, солнышко? — в комнату заглянула Дора Лазаревна.

— Душу облегчить пыталась, — вздохнула гостья.

— Дело хорошее. На тебе вон лица нет. Одни глаза светятся.

— Хорошее-то хорошее, да несвоевременное. Мне спрятаться надо, пока в Спокойное хозяева мои не нагрянули.

— Хозяева? Так мы им напомним, что живём по советским законам. Как следует напомним…

— Не стоит. Там и без нас разберутся, — поморщилась Соня. — Им до наших законов, что нам до Марса. Лететь и лететь. Тишинские царьки по своим правилам живут. Деньгами немереными себе дороги прокладывают. И тут проложат, пока наши законники до них доберутся. Спасибо огромное за поддержку, но осложнять вам жизнь я не хочу.

— Да как же ты одна? Без документов, без родных.

— Поеду домой. Поживу у тётушки или у подруг. Напишу заявление о потере паспорта. Иван Иваныч обещал насчёт восстановления в университете похлопотать. Он же когда-то списался с ректором гродненским. Хвалил меня очень. О заочном обучении договаривался. Даст Бог, получится и с дипломом. А там… Даст Бог, наладится, забудет