Минус на минус дает плюс - Хлоя Лиезе

— Всё хорошо, спасибо, — говорит Джейми после моего неловкого молчания, потому что этот парень по своей природе не способен на грубость.

— Твои усилия достойны, — Грейс прочищает горло и наклоняет голову, глядя на полотно Джейми, которое скрыто от меня. — Очень похвально.

Джейми поправляет очки и, нахмурившись, смотрит на свою картину.

— Вы можете сказать прямо. Изобразительное искусство — не мой дар.

— Да, — соглашается Грейс. — Но в каждом мазке чувствуется твоё сердце. Это настоящий дар. А ты? — спрашивает она меня, подходя к моему холсту.

Моему чистому холсту.

— О, — её глаза раскрываются шире. Она смотрит на меня поверх очков в красной оправе «кошачий глаз», на петлях которых поблескивают крошечные ярко-розовые сердечки. — Что такое, моя дорогая?

— Просто… — у меня перехватывает горло. — Прошло много времени с тех пор, как я делала это в последний раз, — шепчу я.

Её пристальный взгляд встречается с моим. Я не большая поклонница длительного зрительного контакта. У меня такое чувство, что мою душу копают экскаватором, а мою кожу жалит пчелиный рой. Поэтому я позволяю ей смотреть на меня лишь мгновение, после чего опускаю взгляд на свои ботинки.

— Есть какая-то боль, связанная с процессом рисования? — спрашивает она.

— Это просто вызывает… много чувств.

— О да, — мягко говорит она. — Мы рисуем от всего сердца. И когда наши сердца ранены, наше искусство тоже может причинить боль.

— Да, — выдавливаю я из себя, и из-за растущего комка в горле мой голос становится глухим.

Воздух наполняет только мелодраматическая струнная музыка, пока Грейс не спрашивает:

— Ты готова попробовать ещё раз? — взяв кисть, с которой я ещё ничего не делала, только смешивала три дюжины оттенков основных цветов, она рассматривает её.

Я смотрю на неё, и мои глаза наполняются слезами.

— Думаю, да. Это просто начало, первый шаг… Это действительно пугает.

— Я знаю, — она кивает и нежно улыбается. — Я знаю это очень хорошо. Но если этого хочет твоё сердце, ты можешь это сделать. Я обещаю, — она вкладывает кисть в мою руку. — Чистый холст. Свежая краска. Храброе сердце. Ты готова.

Грейс нежно похлопывает меня по плечу.

— Теперь вернусь к моему новому полотну, — говорит она с застенчивой улыбкой.

— Спасибо, — говорю я ей.

— Не благодари меня. Поблагодари человека, который точно знал, что тебе нужно.

Когда она отходит, я вижу мужчину, стоящего за ней, человека, который стоял за всем этим, за каждым моментом этого вечера.

— Джеймс Бенедикт Вестенберг.

Он избегает моего взгляда, преданно уставившись на свой холст.

— К вашим услугам.

— Ты всё это слышал, не так ли?

Он прочищает горло. На его щеках появляется румянец.

— Довольно трудно не слышать. У Грейс лёгкие, как у оперной певицы.

Мой смех прерывается, прежде чем перейти в рыдание.

— Джейми. Посмотри на меня.

Он смотрит. И когда его глаза встречаются с моими, моё сердце отпирается с тихим, накреняющим Землю щелчком.

— Это… — он колеблется, заглядывая мне в глаза. — Всё в порядке? Ты хочешь остановиться? Мы можем, если это слишком...

— Нет, — говорю я ему, прерывисто выдыхая. — И да.

Он хмурится.

— Я не понимаю.

Как мне сказать Джейми, что ничего не в порядке, когда я смотрю на него и чувствую это?

Как мне признаться, что я никогда не захочу останавливаться, даже если я боюсь того, что будет дальше?

Как мне объяснить, что это уже слишком? Смотреть на него, знать, что у меня снова чистый холст, что моё сердце широко раскрыто, молить, чтобы любовь наполнила его красками.

Я хочу сказать Джейми, что сейчас я так мало знаю о своей жизни, но что я знаю точно, так это то, что сегодня вечером, здесь, с ним, я хочу быть именно тут. Я хочу, чтобы Джейми знал, что мне нужно рисовать его, заставить часами сидеть в студии в моей квартире, которой я так давно не пользовалась. Добавить жару, раздеть его и запечатлеть то, как он выглядит, как будто он видит меня насквозь. Точно такой, какой он сейчас.

Но всему своё время.

Я беру кисть. Наношу на неё краску. И дрожащей рукой рисую своё новое начало.

* * *

— Би, — говорит Джейми. Идеальная осанка. Руки зажаты между его длинными ногами. Прямо таки портрет под названием «Терпение».

— Хм?

— Грейс готова уходить домой. Мастер-класс окончен.

— Ещё две минуты, — говорю я ему, переминаясь с ноги на ногу. Я стою с тех пор, как начала работать над холстом. Я никогда не рисую сидя. Я слишком много двигаюсь во время работы.

— Мы унесём твой холст домой, — мягко говорит он. — Но нам нужно уходить.

— Не волнуйтесь! — кричит Грейс из передней части мастерской. — Не торопитесь!

— Я действительно почти закончила, — говорю я ему, не отрывая глаз от своего холста. — Я имею в виду, пока что.

Медленно выдыхая, он смотрит в мою сторону.

— Я начинаю нервничать.

— Из-за чего?

— Из-за большого раскрытия. Ты показываешь мне своё, я показываю тебе своё.

Я улыбаюсь, переводя взгляд с него на свой мольберт.

— Джейми. У тебя колоссальный словарный запас. Ты играешь в боулинг как профессионал. Ты прямо-таки заклинатель детей и даёшь дом престарелым кошкам. Ты человек-рок-звезда. Позволь мне быть лучше тебя хоть в чём-то одном.

Он хлопает глазами.

— В чём-то одном? Би, ты во многом лучше меня — не то чтобы это было соревнованием.

Я фыркаю.

— Окей.

— Правда! — говорит он. — Ты не просто талантливая художница. Ты действительно хорошо играешь в шахматы. Ты любишь колючих созданий этого мира. Ты искренний и творческий человек. Ты даёшь людям разрешение быть самими собой, а не теми, кем им предписывает быть мир. Может быть, это нельзя отразить в резюме или результатах теста так, как мои сильные стороны, но у тебя есть таланты, Би, и такие таланты, как у тебя, имеют значение.

Моя кисть дёргается, когда его похвала проникает в мой разум и окрашивает каждый уголок моей души в павлиний сиренево-синий цвет гордости.

— Ты это серьёзно?

— Я когда-нибудь говорил тебе что-то, чего не имел в виду?

— Э-э-э. Что ж, я не могу читать твои мысли, но мне кажется, что вводить меня в заблуждение означало бы нарушить один из твоих многочисленных моральных кодексов Козерога, так что я отвечу отрицательно.

— Именно так. А теперь, — он постукивает по мольберту своей чистой и сухой кистью, потому что, конечно же, он прибрался за собой. — Я готов. Но если ты не готова, ничего страшного.