48 минут. Пепел - Виктория Юрьевна Побединская

был для его исполнения. – И в ответ на мое удивление поясняет: – Шон был выше, выглядел взрослее остальных, я и подумала, что он выпускник. Кто ж знал, что ему всего шестнадцать?

– И вы переспали?

– Нет, – разводит Рейвен руками. – Он мне отказал. Вот так.

– Оу.

– Оу? – повторяет она. – Знаешь, когда люди говорят, что неловкость рождается после секса, они явно не были на моем месте.

– Поэтому в театре ты на него так накинулась?

Не знаю, что я надеюсь услышать; возможно, об этом вообще не стоило спрашивать. Рей смотрит на гору разбросанных по полу предметов, а потом все-таки отвечает:

– Не совсем… Просто сейчас понятно, что я уже не Хейзу, а Риду доказывала, что чего-то стою. Зная, что все равно не увижу его больше ни разу в жизни. Глупо, да?

Она раздраженно проводит рукой по волосам, заправляя их за ухо.

– Был один парень, вторая попытка после Рида; забавно, но я даже не помню имени, – продолжает Рей. – В тот день он потерял это в моей комнате. Она меньше других, потому что с рукава. – Девушка опускает руку к платку и протягивает мне круглую пуговицу. – Я хотела выкинуть – знала, он не вернется. Но не решилась. Так все и началось. Моя собственная крошечная коллекция. В конце концов, это же просто безделушки, правда? Но я могла их оставить как напоминание о том, что меня любили.

Я прикрываю глаза от навалившейся горечи. Знакомое чувство, когда пытаешься заполнить пустоту внутри синтетическим заменителем: фальшивыми воспоминаниями, в которых все идеально; придуманными рассказами, где все играют по твоим правилам; а когда одиночество достигает края – всего лишь пуговицами. Вещами мелкими и ненужными, как и мы сами. Ты пытаешься успокоить собственную душу, даже если обманываешь себя, что на самом деле был кому-то необходим, пусть и на краткий миг.

– А Ник? – спрашиваю я осторожно, боясь, что, если произнесу еще хоть слово, услышу то, о чем точно знать не хочу. Рейвен кривится.

– Ради всех святых, да никогда в жизни! Ни он, ни его придурок старший брат. Через Лабораторию проходило много парней, но лишь единицы мелькали постоянно. На них я никогда не обращала внимания. Мне не нужны были отношения.

Она сгребает коллекцию в кучу и замирает, не зная, что с ней делать.

– Я думаю, она тебе больше не нужна, – тихо отвечаю я на невысказанный вопрос. – Теперь тебе не нужно больше ничего доказывать, Шон отказал тебе не потому, что считал себя лучше. А просто потому что Шон…

– …такой Шон, – договаривает Рей. – Правда и он сломался…

Рейвен протягивает металлический жетон. «Рид», – читаю я и поднимаю на нее удивленный взгляд. По спине пробегает неприятный холодок, когда вспоминаю застывшее каменной маской лицо Шона, его разочарованный взгляд.

– Джесс уехал за паспортами, – поясняет девушка, скашивая взгляд на пол. – Оставил нас ночевать в какой-то дешевой гостинице в Лондоне. Номер там еще меньше, чем здесь. Ну а Шон… ты же знаешь, какой он…

– Какой? – неуверенно уточняю я, все более убеждаясь, что мы знакомы с разными версиями Рида.

– Огромный, – раздраженно бурчит Рейвен. – Как разляжется на всю кровать… Комната и так крошечная, еще и он место занимает. Темнота кромешная, не разойдешься. И как-то вышло… что я разозлилась, а его лицо оказалось близко. И вроде ничего не произошло. А потом вдруг раз… нечаянно столкнулись и зацепились губами… А потом я и опомниться не успела. Ты же понимаешь, как это.

К сожалению, понимаю. Можно воевать, ругаться, изводить упреками, считать, что без человека тебе будет проще, а потом внезапно вписаться друг в друга – и словно вдохнуть полной грудью. Кажется, что раньше и не дышал, и не жил вовсе. Жаль, люди слишком поздно осознают, в какие моменты были по-настоящему счастливы, потому что все, чего мне хочется сейчас, – это сорваться и бежать к нему, не жалея ног. Вместо этого я лишь сильнее упираюсь в пол пятками.

– Все не так просто, – отвечаю я.

– Правда?

– Иначе бы нас здесь не было.

Рейвен пожимает плечами.

– Может, я и не была до конца откровенной, но я вас не предавала, – говорит она, и от ее взгляда становится горько, потому что в нем читаются до боли знакомые саднящие ноты. – И его не предавала тоже. Да, я начала эту игру из-за Хейза, но закончила из-за Шона. Только в итоге проиграла обоих. Может, Рид прав, и это наше семейное – портить другим жизнь.

Я отворачиваюсь, глядя в окно на крышу соседнего дома: кирпичная труба пускает клубы дыма в лицо рассветному небу. Все тело ноет от усталости и недостатка сна. Рана в боку снова пульсирует, но, несмотря на боль, я протягиваю руку и сжимаю тонкие девичьи пальцы.

– Я тебе верю, – устало отвечаю я. Нам всем пора начать сначала. – Даже если я – Максфилд, а ты – Торн, мы – не они! Ясно?

В прошлой жизни мы добивались желаемого, избегая правды и действуя в обход. Теперь же пора начинать говорить прямо.

Рейвен кивает, сжимая мои пальцы, и впервые улыбается совсем другой улыбкой, без привычной натяжки и скрипа. Словно выскочившая шестеренка где-то в ее душе вдруг встает на место. Так мы и сидим, держась за руки и молча глядя в окно, пока солнце полностью не встает над красными крышами.

– Что будет, когда мы расскажем о Кораксе? – спрашиваю я, не поворачиваясь.

– Трибунал.

– Я имею в виду с нами.

Мы переглядываемся. На этот вопрос ни у кого нет ответа, но чего бы эта правда ни стоила, она должна быть озвучена.

***

Бессонная ночь вкупе с сыростью, нервами и февральским холодом окончательно подкашивает нас обеих. Наступило утро, но даже яркий свет не может помешать уснуть – и я отключаюсь. А когда спустя буквально минуту в панике открываю глаза, пытаясь понять, где нахожусь и как здесь оказалась, за окном уже смеркается. Осознание случившегося накрывает с опозданием. Теперь уже можно не сомневаться в том, что парни знают о моем уходе. Одна только мысль, как Ник мечется по комнате, пытаясь переварить правду, которую я побоялась ему открыть, рвет сердце на части. Морщась, я сажусь в кровати. Под грудью жжёт, стоит только поднять локоть, – но могло быть и хуже.

Рейвен спит рядом, свернувшись крошечным черным клубком, и я встаю тихо, стараясь ее не потревожить. До автобуса в Лондон все равно еще пять часов. Пусть отдохнет немного.

В коридоре гостиницы тихо. Те, кто шумит по ночам, еще не проснулись, а остальные