Пробуждение - А. Л. Вудс

заставило мои внутренности скрутиться, а пульс бесконтрольно забиться. Я обнаружил потертость, которая тянулась вдоль оранжево-коричневого пола, мои глаза скользнули по ней, мне нужно было чем-то заняться, а не пялиться на нее, как влюбленному идиоту.

Внутренний излом и Ракель оба были здесь, чтобы остаться.

— Не стой просто так, Шон, ради всего святого, — пропищала миссис Паттерсон, пронзив меня суровым взглядом.

Моя мама не оказала мне никакой услуги, поделившись подробностями моего разрыва с Ракель со старой доброй Эйлин. Она изливала их так, словно Эйлин была священником за ширмой в кабинке исповедальни.

— Обними девушку и поздравь ее.

— В этом нет необходимости, — сказала Ракель, протягивая ладонь, как хлипкий знак "Стоп", предназначенный для того, чтобы остановить меня. Она обращалась к миссис Паттерсон, но, говоря это, смотрела на меня.

Осторожно отступив назад, она опустился на стул, не сводя с меня проницательного взгляда, как будто не верил, что я не стащу ее со стула и не прижму к себе. Она не доверяла мне прикасаться к ней, и с учетом того, что мое сердце угрожало вырваться из груди, я не винил ее.

Я потерял ее доверие давным-давно, и, казалось, когда я прикасался к ней, всегда случались плохие вещи.

Я прочистил горло, ерзая на месте. Как минимум, мне нужно было попробовать поиграть в светскую беседу. Покачивая челюстью из стороны в сторону, я постарался на славу.

— С чем именно я тебя поздравляю?

Когда Ракель не ответила, вмешалась миссис Паттерсон.

— Ну, — начала она, поднимаясь на ноги.

Бездонные зеленые глаза Дуги унаследовал от матери. Они мерцали в свете флуоресцентного освещения. Что-то искривило ее губы в постоянной ухмылке, как будто она пребывала в состоянии, подобном Нирване, когда она знает что-то раньше всех остальных.

— Ракель только что сказала мне, что ее книга была продана... — она взглянула на Ракель для ясности. — Напомни, кто, ты сказала, это был, дорогая? Фламинго?

Взгляд Ракель был направлен вниз, на носки своих ботинок, как будто это была самая интересная вещь, которую она видела за последние годы. Ее щеки стали пунцовыми, пальцы сжались в кулаки на обтянутых джинсовой тканью бедрах.

— Пингвин Рэндом Хаус, — пробормотала она.

В груди у меня потеплело от гордости. Она сделала это. Я всегда знал, что она сможет. Мои руки дернулись по бокам, меня затопило отчаянное желание обнять ее. Она заслужила это. Она была талантлива, слишком талантлива, чтобы все эти годы работать в Адвокате. Я вспомнил ее прежний стиль письма в колледже, когда было очевидно, что она все еще верит в мечты.

И я чертовски надеялся, что это достижение возродит в ней надежду и веру в бесконечные возможности жизни.

Даже если бы я не был одним из них.

Щелчок пальцев миссис Паттерсон вернул меня из раздумий.

— Ах, да, именно так. Пингвин. Такие чудесные новости.

Ракель обхватила ногами ножки стула, ее туловище беспокойно ерзало на сиденье.

Да, нас таких двое, милая.

Таким было и мое представление об аде. Население — ты и я.

— А у тебя? — миссис Паттерсон посмотрела на меня сквозь свои бифокальные очки, снова прерывая мой внутренний монолог. — Как идут дела в ресторане?

Мне пришлось сдержаться, чтобы не улыбнуться. Я законно гордился тем, во что превращалась Конни — имя моей мамы, переведенное на английский язык. В тот день, когда мои сестры подарили мне набор ножей, я пришел домой и сразу же заставил их взяться за работу. Я взял эти ножи как знак от моего отца, его разрешения и благословения, что отпускать все нормально... что это могло бы снова стать моей целью, если бы я этого захотел. И я этого хотел. Мне нужно было чем-то увлечься, а не бесконечной бездной моих мрачных мыслей. Занимаясь кулинарией, я мог направить всю свою энергию и сердце на создание блюд, которые питали мою душу надеждой, необходимой мне, чтобы попытаться двигаться дальше по жизни.

Я вернулся к основам. Я не вернулся в институт, но стряхнул пыль с поварского халата. Он был тугим в плечах и бицепсах, и когда мама распустила швы, а ткань все еще недостаточно прогибалась, я купил себе новый. Тогда я был худее, у меня не было мускулов от строительных работ, с которыми можно было бороться. Всякий раз, когда я не работал над отделкой дома Heritage Park, я был на своей кухне, заново знакомясь с пространством, которое когда-то вызывало у меня такой трепет.

Было что-то медитативное и успокаивающее в том, чтобы находиться в комнате, которая больше не вызывала у меня мучительного беспокойства при мысли о приготовлении пищи. Это была экспозиционная терапия наилучшим из возможных способов, потому что я мог вывести свой страх на молекулярный уровень и понять его. Не то чтобы я боялся кухни или готовки, я просто боялся, что, отдаваясь тому, чего я хотел, я повернусь спиной к людям, которые нуждались во мне.

Но я забыл, что я тоже нуждался в себе.

На той кухне я был невесом. Мне не нужно было думать. Я мог потеряться в повторении, в сердце и душе еды. Я мог простить себя за то, что я сделал, за то, что я сказал. Это вдохновило меня, подпитало меня, снова дало мне новую цель.

Весь апрель я воссоздавал рецепты, которым научился в институте, добавляя свои изюминки, но к маю обнаружил, что продолжаю возвращаться к своим истокам, пробуя свои силы в рецептах, которые любил с детства.

Наступил июнь, и я знал, чего я хочу, что нужно было сделать для себя. Я хотел открыть свое собственное заведение, точно так же, как я всегда мечтал, точно так же, как мой отец всегда видел, как я это делаю.

Но какое заведение я хотел открыть? После стольких лет работы с недвижимостью я понял, что Фолл-Ривер не нужен еще один португальский ресторан на Коламбиа-стрит. У нас их были десятки, и я бы чувствовал себя незваным гостем.

Но чего не было в Фолл-Ривер, так это чего-то уникального, чего не было по рецептам бабушки и что не продавалось в каждой португальской пекарне, как коробка с пастис де ната.

Городу, который помог мне стать тем человеком, которым я стал сегодня, требовалось что-нибудь сладкое, что могло быть пикантным и напоминать о моем детстве, если приложить немного творчества.

Именно из этой идеи родилась концепция ресторана с витриной, в котором подавали маласаду во всех формах. Мама сначала подумала, что я шучу, когда я подкинул ей эту идею. Она запустила руки