Приручая Серафину - Джиджи Стикс

— То, что ты делаешь для меня, значит больше, чем ты можешь себе представить. Я полагаюсь на тебя в том, что никто другой не вытащит. Когда все с Серафиной уляжется, у нас будет куча времени на дополнительные тренировки, если ты этого хочешь.

Мико кивает.

— Спасибо. Я не подведу.

— Я знаю.

Обратно едем в уютной тишине, но я чувствую, что между нами что-то сдвинулось. Мико уже не тот самодостаточный парень, который вырос под моим крылом; он превратился в мальчишку, которому нужно мое внимание. И добивается он его совсем не тем способом. Как только ситуация с Серафиной немного разрядится, я снова спрошу, действительно ли он хочет пойти по моим стопам. Подозреваю, что ответ будет «нет».

Я провожаю Мико до соседней квартиры, благодарю за помощь. Он торопится зайти и не задерживается. Но когда подхожу к своей двери, из глубины квартиры доносится душераздирающий крик.

Черт.

Рука сама тянется к пистолету.

ГЛАВА 40

СЕРАФИНА

Ошибка?

ОШИБКА?

Секс был частью нашей договоренности. Почему, черт возьми, Лерой вдруг передумал?

Утром он подарил мне самый романтичный подарок на свете: Хулио Катания, связанного так туго, что тот даже пикнуть не мог, готового расплачиваться за свои грехи. Лерой выложил передо мной целый набор инструментов и коробку новеньких, блестящих ножей. Убить Хулио должно было стать частью моей тренировки. Он был демоном, которого мне нужно было уничтожить, чтобы привести голову в порядок. Я выполнила задание идеально. Я заслужила награду.

Поцелуя я не просила, но он сам дал мне его. Сам нарушил свое же правило, шептал мне ласковые слова, подарил удовольствие, о котором даже не подозревала, что оно бывает. Называл меня красивой, чуть ли не сказал, что я для него особенная, а когда я развалилась на куски под его языком и захотела большего, он просто сказал «нет».

И никакого внятного объяснения. Границы, которые он сам переступил, он даже не попытался обсудить заново. Никаких извинений. Просто «я ошибся». Все это дерьмо про «подожди меня» — просто способ оттянуть время.

А теперь он вообще исчез из квартиры и оставил меня одну вариться в собственном унижении.

Кожа чешется так, будто хлопковые простыни — наждачка, а одежда — те самые веревки, которыми Грегор и Самсон держали меня связанной.

Поэтому я сижу в его шелковых простынях, прислонившись спиной к его шелковой подушке.

Хочу кричать, но кричать не на кого. Хочу резать все подряд, но Лерой спрятал ножи. Вместо этого рисую все, что сделала бы с ним, если бы подвернулся шанс.

На первом рисунке он стоит на коленях в душе, но из душа льется кровь. После того как он вылизал меня, я перерезала ему горло, и кровь стекает по его рельефной груди, на мои ступни, закручиваясь в сток.

На втором он стоит в душе, эрекция направлена прямо мне в рот. Я обматываю его член и яйца желтой сантиметровой лентой, потом открываю рот — и там ряды острых, как у акулы, зубов. Он плачет толстыми синими слезами, из речевого облачка вырывается мольба о пощаде. Мой раздвоенный змеиный язык высовывается и слизывает белые капли, стекающие с его головки.

На последнем рисунке Лерой лежит на кровати с четырьмя резными столбиками, руки привязаны к ним. Он, конечно, голый и член стоит как кол. Я иду к нему с молотком-гвоздодером в руке и предлагаю выбирать: либо он меня любит, либо я проделаю ему новую дырку в теле.

Самый последний портрет — это я на троне, светлые волосы уложены короной, Лерой на коленях целует мне пальцы ног. Раскрашивать я его уже не стала, глаза сами закрываются. Человек может злиться ограниченное количество часов подряд. К тому же красная ручка высохла. Вытекла, как те мужчины, которых я убила.

Я всего-то хотела извинений и нормального объяснения. Это что, слишком много?

Лерой придумывает правила на ходу, а я не успеваю за ними угнаться. То он теплый, то ледяной, то хочет меня до дрожи, то отстраненный, как чужой. Месть и без того тяжелая ноша, а тут еще его капризы разгадывать.

Я прячу блокнот под подушку, сползаю ниже по простыне и закрываю глаза. Злость немного притупилась, теперь можно спать.

Убийство Хулио сняло с души огромный груз. Впервые кажется, что я действительно двигаюсь вперед, хотя список тех, кого хочу убить, вырос еще на одного. Завтра спрошу у Лероя, что мы будем делать с Самсоном.

Самсон где-то там, ищет меня. Теперь нет ни Грегора, который бы его осаживал, ни отца, который грозил бы переломать ему кости за порчу «товара». Самсон может сделать со мной все, что всегда хотел, и никто его не остановит.

Поэтому его нужно убить первым.

Я проваливаюсь в сон, а мозг все еще прокручивает первое убийство во имя мести. Один готов. Осталось четверо.

Их лица проплывают перед глазами. Лицо Хулио — красное, искаженное агонией. Охранники, напавшие на маму, все в одинаковых самодовольных масках.

Они обступают ее, улюлюкают, пока ее прижимают к столу и насилуют. Папа стоит с другой стороны, держит ее лицо в своих огромных ладонях и орет, что она шлюха и изменница.

Я дрожу за дверью его кабинета, не в силах отвести взгляд от мамы. Разве папа не видит, что ее насилуют? Я бросаюсь вперед, чтобы остановить их, но на пути лежит труп Рафаэля.

Из перерезанного горла все еще сочится кровь. Он смотрит на меня и хрипит: — Помоги ей.

Красная жижа поднимается с пола, обволакивает мои босые ступни и приклеивает их к месту. Я не могу двинуться ни вперед, ни назад. Даже глаза не могу закрыть.

Папа подзывает мужчину с черным хвостом на затылке. Тот переворачивает маму на живот и входит в нее одним толчком. За ним стоит Хулио, но никто не замечает, как из раны на его животе вытекает кровь.

Я поворачиваюсь к папе, но это уже не тот отец, которого я знала. Раньше он называл нас с мамой своими принцессами и говорил, что ради нас и работает как проклятый. А теперь он чудовище, которое приказывает своим людям: «Жестче, глубже, быстрее».

Мама снова кричит, и папа велит кудрявому заткнуть ей рот. Я вырываюсь, ноги сами несут меня прочь от этой сцены, по коридору. На повороте меня хватают за плечи огромные руки, и я ору.

Это сон. Это сон.

— Проснись, —