Приручая Серафину - Джиджи Стикс

одним из тех охранников, что насиловали ее мать, без какого-то вмешательства. Пусть она и говорит, что убийства ее не трогают, но это лишь вопрос времени, когда она сломается.

Я буду защищать ее от призраков прошлого. И от опасности, даже если эта опасность — она сама.

 

 

 

Через несколько часов солнечный свет греет закрытые веки, а в нос бьет запах клубничного шампуня. Мягкая ладонь скользит по моей обнаженной груди. Медленно рисует круги на одной грудной мышце, потом переходит на другую. Легкие прикосновения вытаскивают меня из сна, и я уже чувствую, как рука опускается ниже, по животу.

Я еще в полудреме, когда палец обводит пупок и продолжает путь по дорожке волос, ведущей к ноющему члену.

Это абсолютно недопустимо, и есть пять процентов вероятности, что мне просто снится. Слишком расслаблен, чтобы шевелиться, цепляюсь за эти жалкие пять процентов.

Меньше суток назад я без спроса поцеловал ее, потом уткнулся лицом между ее бедер и вылизывал эту сладкую киску, пока она не развалилась у меня на языке.

Если она хочет погладить мне грудь, я не против.

Утреннюю эрекцию душат боксеры и джинсы. Каждое ее легкое прикосновение вливает в вены электрический ток.

Пальцы скользят еще ниже, и остатки морали просыпаются окончательно. Это неправильно. Надо остановить ее, пока не зашло слишком далеко. Надо прекратить притворяться спящим, пока она снова не приставит мне нож к яйцам.

— Дай я сниму с тебя штаны, — шепчет она, проводя пальцами по тонким волоскам на животе. — Пожалуйста?

— Веди себя прилично, — рычу я.

Рука мгновенно исчезает.

Я приоткрываю один глаз.

Она лежит, прижавшись ко мне сбоку, все еще голая. Моя рубашка пропала, видимо, валяется где-то на полу.

— Это у тебя привычка такая, — поднимаю бровь, — раздевать людей, пока они спят?

Она хмурится.

— Ты сам разрешил.

Я фыркаю.

— А как, по-твоему, я сняла рубашку с длинным рукавом? Ты помог.

Брови сходятся на переносице. Серафина не настолько сильна, чтобы перевернуть меня, поднять руки вверх и стянуть рубашку без моего участия, но я бы точно запомнил, если бы раздевался для нее.

— Я спросила разрешения, — добавляет она капризно.

Это звучит знакомо. Она действительно спросила про штаны и тут же остановилась, когда я отказал. Я со стоном провожу ладонью по волосам, не веря, что какая-то часть меня хочет, чтобы она раздела меня догола.

— И какой у тебя был план? — спрашиваю.

— В смысле?

— Если бы я позволил тебе стянуть штаны, что было бы дальше?

Она медлит.

Я поворачиваюсь и смотрю ей прямо в лицо.

Она съеживается, щеки пылают, нежный розовый оттенок стекает по шее и заливает грудь. Черт. Она выглядит такой сладкой и беззащитной, что я чувствую себя последней сволочью за то, что вообще позволил ей спать в моей кровати.

Вопросы жгут мозг, но все они до единого неприличные. Хочу знать, был ли у нее парень до того, как ее заперли, но это не мое чертово дело. Ей было всего шестнадцать, а все, что случилось потом, было без ее согласия.

И все-таки я спрашиваю: — Я первый мужчина, к которому ты подошла близко и не захотела убить?

— А кто сказал, что я не хочу тебя убить? — фыркает она. — Ты то горячий, то ледяной, сам же свои правила нарушаешь. Это бесит.

Я едва сдерживаю улыбку, лицо держу ровным.

— Повтори-ка?

— Что? — капризно тянет она.

Бровь поднимается.

Она отворачивается, щеки все еще горят.

— Ничего.

Я хрущу шеей, перекатываю плечи и напоминаю себе: Серафина не просто избалованная девчонка. Она пережила травмы, которые я даже представить не могу. Если она дерзит, я обязан реагировать с сочувствием.

И с твердой рукой.

Она ерзает на матрасе, пальцы сплетаются в узлы.

— Ты первый мужчина, которого я вообще захотела. — Она глубоко вдыхает и уставляется в потолок. — До тебя я никогда ни к кому не испытывала влечения.

У меня перехватывает дыхание.

Она поворачивается ко мне: — Это плохо?

— Нормально испытывать чувства к тому, кто вытащил тебя из ада, — говорю я осторожно. — Я еще и учу тебя контролировать импульсы, то есть я и учитель, и все еще твой пленитель.

Она горько усмехается.

— У меня нет ни синдрома героя, ни синдрома любимой ученицы, ни стокгольмского синдрома. Не можешь просто принять, что я считаю тебя горячим и ты даешь мне оргазмы?

Между глазами начинает давить, кулаки сами сжимаются. Она чертовски права.

— Серафина, — вздыхаю я. — Это просто влюбленность. Я единственный мужчина за последние пять лет, который не пытался тебя изнасиловать.

— А как ты объяснишь свои постоянные стояки?

Челюсть стискивается. Тут она меня поймала.

— Я знаю, что ты тоже меня хочешь. — Она перекатывается ближе, сокращая расстояние между нами. — Я вижу, как ты на меня смотришь, слышу все, что ты говоришь, когда «награждаешь» меня. Ты тоже меня хочешь.

— Это не имеет значения, — рычу я.

— Почему?

— Если бы я поддавался каждому навязчивому желанию, я бы не дожил и до двадцати пяти.

Ее глаза становятся жесткими.

— Это потому, что я убила твоих друзей?

— Конечно нет. — Я сжимаю переносицу.

— Тогда почему?

— Время уходит. Если Самсон вычислит, где ты и с кем прячешься, он поднимет всех громил и лейтенантов Каппело к нашим дверям. Забудь про то, чтобы трахаться со мной, и сосредоточься на том, чтобы найти этого ублюдка раньше, чем он соберет отряд.

Ее ноздри раздуваются, она резко отворачивается.

Я использую паузу, чтобы выскользнуть из кровати.

— Сегодня тренировка, потом встреча с Паоло Рошасом. Когда выйду из душа, хочу видеть тебя одетой.

Серафина молчит, пока я иду в ванную. В голове делаю заметку: спросить у Мико, нет ли новых зацепок по Габриэлю. Серафине нужно не просто закрыть гештальт. Ей нужна любовь. А это то, что я ей дать не могу.

 

 

ГЛАВА 42

СЕРАФИНА

Кровь во мне кипит. Я сажусь на кровати и сверлю взглядом четко очерченные мышцы между его лопаток. Как, черт возьми, человек может быть таким невыносимо сдержанным? Он только что признался, что хочет меня, но при этом отказывается хоть что-то с этим делать.

Если бы он не был