Приручая Серафину - Джиджи Стикс

настороже каждую секунду, я бы подскочила сзади и вцепилась ему в горло. Вот что бесит в том, чтобы быть маленькой: единственный способ одолеть такого, как Лерой, — это внезапность, а он всегда готов.

— Эй, — рявкаю я.

Лерой замирает, поворачивает голову, но в глаза мне не смотрит. Наверняка просто расширяет периферийное зрение или какую-то еще тактическую хрень.

— Что? — спрашивает он.

— Я до сих пор не понимаю, почему ты можешь целовать меня, когда тебе вздумается, а я тебя — нет. Почему ты можешь меня трогать, а я тебя — нет.

Он наконец поворачивается полностью, губы приоткрываются, чтобы ответить.

— Это твой выбор, — опережаю я его, пока он не начал повторяться. — Но почему ты вечно оставляешь меня позади?

Его брови сходятся глубокой V, подчеркивая угловатость лица. Утром солнечный свет льется в окно, обрисовывая светом и тенью рельеф его мышц. Он выглядит острым, высеченным, словно живая бронзовая статуя.

Мой взгляд скользит к выступающей на шее сонной артерии. Хочу провести по ней языком, почувствовать, как бьется его кровь.

— Тебе нужно поработать над своей импульсивностью, — говорит он.

— Это еще что значит?

— Дом Пьетро Фиори находился в прямой видимости особняка Капелло. План был поставить маячок на его машину и взять его, как только он выедет из Куинс-Гарденс, но что сделала ты?

Я стискиваю челюсти, вспоминая, как выскочила из машины и бросилась к Пьетро. Ему потребовалась секунда, чтобы узнать во мне девчонку, которую он раньше возил на задания и обратно, после чего он рванул прочь.

— И что ты хочешь этим сказать? — огрызаюсь я. — Вини этот дурацкий маскарад, а не меня. К тому же мы получили то, что хотели, разве нет?

Он делает шаг ко мне, ноздри раздуваются.

— Ты на него набросилась! Ни один маскарад не скрыл бы твоего убийственного намерения.

Я спускаю ноги с кровати и встаю, сжимая кулаки, готовая драться. Лерой подходит так близко, что я ощущаю жар его кожи. В животе порхают бабочки. Я никогда не видела, чтобы кто-то излучал столько силы и мощи.

Он скалится.

— Если бы он закричал, каждый сочувствующий Капелло в округе сразу бы понял, что человек, убивший их босса, рядом. Нас окружили бы за секунды.

— И что? — я задираю подбородок, отказываясь понимать его правоту.

— Ты не думаешь, прежде чем сделать, — рычит он. — Поэтому я и оставляю тебя. Как тебе вообще удавалось оставаться достаточно хладнокровной, чтобы провернуть столько убийств и не погибнуть самой?

— Это были просто картинки на экране, а не люди, которых я хотела убить, — огрызаюсь я. — И не переводи тему.

Он выдыхает короткий смешок, но в звуке нет ни капли тепла, а глаза сужаются в щелки.

— Маленькая дерзкая заноза.

— Тогда какой смысл был спасать меня и помогать мстить, если ты держишь меня взаперти, как какую-то бесполезную девицу в беде? — я едва сдерживаюсь, чтобы не топнуть ногой. — Это не дает мне никакого покоя.

Глаза Лероя смягчаются, напряжение в мышцах спадает. Он протягивает руку и обхватывает ладонью мою щеку, большим пальцем нежно проводит по скуле.

— Хочешь охотиться? — спрашивает он уже не так жестко.

Я киваю.

— Преследование добычи требует терпения, контроля и скрытности. Если ты будешь бросаться на цели так же, как на Пьетро, тебя убьют.

— Больше не повторится, — говорю я.

— Поэтому я и собираюсь выбить из тебя эту безрассудность, — Лерой убирает руку и отстраняется, забирая с собой свое тепло.

Сердце падает от отсутствия его прикосновения. Он считает меня обузой только потому, что я не такая холодная и собранная, как он?

— Ты жалеешь, что спас меня? — спрашиваю я.

— Конечно нет, — отвечает он, лицо — сплошная бесстрастная маска.

— Ведешь себя так, будто я наказание, ниспосланное разрушить твою идеальную жизнь полного контроля.

Уголок его губ приподнимается в едва заметной улыбке, руки ложатся мне на плечи.

— Ты смелая, упрямая и сильная. Я не знаю никого, кто пережил бы то, что пережила ты, и все еще стоял на ногах.

Щеки горят сами собой, я отвожу взгляд. Такие комплименты — как отравленный мед, и напоминают об отце. Он заставлял меня чувствовать себя светом его жизни. По крайней мере, до того момента, пока не толкнул меня в кромешную тьму.

Мужчины каждый день несут чушь. Я слышала это на заданиях, в рычащих угрозах близнецов, даже в ледяных комплиментах куратора. Говорят что угодно, лишь бы получить желаемое, а потом выплевывают тебя, едва ты перестаешь быть нужной.

— Серафина, — произносит он. — Посмотри на меня.

— Какова твоя конечная цель? — спрашиваю я.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты помогаешь мне не просто так. Зачем? — я скрещиваю руки на груди.

Он смотрит на меня несколько долгих ударов сердца, пока все внутри меня не скручивается и не корчится. Я выдерживаю взгляд, черты лица твердеют. Если он думает, что я спасую, пусть попробует еще раз. Я пережила вещи куда хуже мужского пристального взгляда.

Лерой трет лоб.

— Любой мужчина, поднимающий руку на женщин и детей, заслуживает мучительной смерти, но убить их — мало. Эти ублюдки продолжают жить бесплатно в головах своих жертв, и я этого не выношу.

— Что это значит?

— Я хочу стереть из твоей памяти то, что сделали с тобой Капелло и остальные, чтобы все их части умерли окончательно, — говорит он.

Дыхание становится поверхностным.

— И все?

— Что ты имеешь в виду?

— Тебя тоже обидел мой отец?

Он качает головой.

— Я даже не знал этого человека.

— Тогда почему тебе это так важно?

По его лицу пробегает тень эмоции. Не пойму: неловкость или нерешительность, но он закрывает глаза и выдыхает. Когда открывает снова, в них стальная решимость, от которой я невольно выпрямляюсь.

— Когда мне было девять, мама вышла замуж за полицейского, который вскоре начал ее избивать. Я пытался остановить, но был слишком мал, слишком слаб. Так продолжалось годами, а она не уходила. Однажды я застал этого ублюдка над моей сестрой, и во мне что-то лопнуло.

— Что ты сделал? — шепчу я.

— Выстрелил ему в голову.

Я киваю.

— Правильно.

Он отводит взгляд.

— Но он не умер. А сестра с