Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 3 - Валентина Зайцева

Слёзы с новой силой хлынули по её щёкам.

— А в следующее мгновение... молодую хозяйку обнаружили.

Слова Элены обрушились на моё сердце подобно тяжёлому кованому молоту, разбивая вдребезги остатки прежней реальности.

Старший молодой господин Август — это, без сомнения, Маркус Август, безжалостный заместитель министра. А «управляющий Северус» — не кто иной, как всесильный верховный евнух Северус.

Когда погибла Лиана Торн, трагедия с отравленным армейским зерном ещё даже не произошла! То, что они обсуждали это заранее, могло означать лишь одно: они вели тайный, смертоносный заговор, целью которого было подставить и уничтожить моего брата Юлиана. И без прямого участия министерства налогов и сборов провернуть такую масштабную подмену припасов за спиной короны было бы попросту невозможно.

Какая горькая, убийственная глупость... Я, слепо полагаясь на обрывки воспоминаний из своей прошлой жизни, видела врага лишь в правом заместителе министра, Олдене Грале. Мне и в голову не могло прийти, что левый заместитель — Маркус Август, которого мы считали верным другом семьи, — с самого начала был главным сообщником и палачом в руках Северуса.

Значит ли это, что весь род Августов, веками кичившийся своей неподкупностью и верностью престолу, на деле являлся сборищем лицемерных предателей?

— Значит... Маркус Август убил твою хозяйку? — мой голос упал до зловещего шёпота, в котором закипала первородная ярость.

— Эта рабыня ничего не знает, клянусь, не знает! Когда господин Маркус поймал молодую хозяйку за подслушиванием, он ни капли не рассердился. Напротив, он был пугающе вежлив и с мягкой улыбкой пригласил её войти выпить чаю, — всхлипнула Элена. — Я не знаю, о чём они говорили за закрытыми дверями. Но когда Лиана вышла оттуда, на ней живого места не было от ужаса. А вскоре...

А вскоре произошло то, о чём знал весь Остерхольд.

Лиана Торн скончалась в страшных муках от яда. От «Убийцы Стоглавых Цветов».

Того самого редчайшего, неизлечимого токсина, который в моей прошлой жизни оборвал и моё собственное существование...

Внезапная догадка ослепила меня, словно вспышка тёмной молнии, заставив кровь застыть в жилах. Так вот кто... Вот кто в моей прошлой жизни подсыпал этот яд, желая использовать моё тело, мою слепую любовь, чтобы отравить Каллума Рейна! Это был не безликий враг. Это был Маркус Август!

Но ради чего?

В обеих жизнях семейство Августов, прикрываясь маской многолетней преданной дружбы с домом Валериусов, планомерно, изощрённо уничтожало моего брата, меня, а заодно и Каллума. Неужели они творили эти зверства ради своих призрачных «ортодоксальных принципов» и блага Империи, или же за их фальшивой святостью скрывались куда более гнусные, корыстные мотивы?

Кровавый крах и тотальное истребление рода Августов, случившиеся в моей прошлой жизни от рук обезумевшего Каллума, теперь обрели кристально ясную, страшную причину. Одна зловещая улика за другой цеплялись друг за друга, сплетаясь в удушающую сеть чудовищной истины. Мой мир рухнул, оставив меня наедине с подлинным чудовищем, носившим маску праведника.

* * *

Я тайно укрыла Элену в уединённом, заброшенном флигеле нашего поместья, позаботившись о том, чтобы ни одна живая душа не заметила её присутствия. Мне до боли необходимо было лично подтвердить ужасающую догадку, поэтому, на следующий день, не теряя времени, я велела собрать богатые дары и отправилась с официальным визитом в резиденцию Августов — к Адриану.

Весть о том, что примерный и благородный Адриан Август был пойман в Обители утех, уже успела разлететься пожаром по всему Остерхольду. Для обычного повесы этот инцидент не значил бы ничего, но для наследника древнего, сурового аристократического клана с вековой безупречной репутацией подобное пятно на чести семьи было несмываемо. Родовые законы требовали жестокой кары. Когда меня впустили в фамильную молельню, Адриан неподвижно стоял на коленях перед алтарями предков, безмолвно замаливая свой позор. По его мертвенной бледности и дрожи в теле было ясно, что он искупает вину уже очень много часов.

Увидев меня, его и без того бескровное лицо побледнело ещё сильнее, а в некогда чистых, ясных глазах плескались жгучая вина и горькое раскаяние. От слабости его тело едва заметно пошатнулось, и я тут же тихо, но твёрдо произнесла:

— Не двигайся.

Адриан покачал головой. Пересиливая парализующую, невыносимую боль в онемевших коленях, он медленно, с трудом повернулся в мою сторону, бережно сложил ладони и склонился передо мной в глубоком, сокрушённом поклоне.

— Прости меня, Элли, — его голос, растерявший прежнюю звонкость, звучал хрипло и тяжело, словно наждачная бумага. — Я оступился... проявил непростительную слабость. Мне так стыдно перед тобой...Мне так жаль.

— Всё в порядке, тебе не нужно извиняться, — ответила я, спокойно наливая ему чашу тёплого чая и протягивая её с мягкой, почти безразличной улыбкой. — Я всегда уважала тебя как старшего брата. Если в будущем нам суждено сочетаться браком по императорскому указу, я не стану препятствовать тебе брать любовниц.

Плечи Адриана судорожно вздрогнули.

* * *

Адриан Август

Каждое её слово, омытое этой кроткой, невыносимой мягкостью, вонзалось в моё сердце подобно отравленному лезвию. О, лучше бы она кричала на меня! Лучше бы швырнула эту чашу с чаем мне в лицо, прокляла, ударила, потребовала ответа за мой позор! Но её голос оставался ровным, а взгляд — чистым и безмятежным.

Я смотрел на неё снизу вверх, задыхаясь от боли, и внутри меня всё выжгло страшным, окончательным прозрением: так прощают лишь тех, кого никогда не любили. Её безупречное, милосердное безразличие убивало вернее любого палача. Позволить мне брать любовниц? Для женщины, которая любит своего мужа, такая мысль была бы равносильна гибели. Для Элли же это был лишь пустяковый компромисс, деловой уговор между двумя чужими людьми.

Когда я наконец заставил себя поднять голову, мир перед глазами плыл, застланный багровой пеленой подступающих, обжигающих слёз. В груди клокотало столько слов — безумных, отчаянных попыток оправдаться, защитить остатки своей растоптанной чести, закричать, что всё это была ловушка, что я никогда бы не предал её! Но мой кадык лишь судорожно, беспомощно дёрнулся. Грязная, удушливая реальность сдавила мне горло. Кем я был теперь? Осквернённым, падшим грешником, чьё имя полощут в притонах Остерхольда. Я потерял всякое право просить сострадания у своей чистой, недосягаемой Элли.

Закусив губу до крови, чтобы сдержать позорный рыдая, я выдавил из себя лишь глухой, едва слышный шёпот:

— Хорошо.

Каменные плиты родовой молельни казались ледяными, но боль в онемевших, разбитых коленях была ничем по сравнению с тем пожаром, что полыхал в моей душе. Если бы не этот проклятый императорский указ, сковавший наши судьбы... Если бы на весах не стояло