Змея. Часть 1 - Лана Ланитова

– Как же я остановлюсь? – его лицо исказила гримаса жуткого сладострастия и боли. – Как же я остановлюсь? Теперь уж терпи, милая…

Несколькими минутами позднее он тоже зарычал, излив из себя поток горячей лавы. Зарычал, заклокотал горлом, словно зверь. Он вдалбливал в неё остаток собственной тяжелой страсти. Вдалбливал сильно, крепко, почти жестоко, сдерживая в пальцах ее бедра так, чтобы она не могла увильнуть в сторону. А после он упал рядом и закрыл глаза. Почти отключился, замерев где-то на границе двух миров.

Когда он очнулся, то увидел, что она уже сидела рядом, на его кожаном диване. Сидела и с улыбкой рассматривала его лицо.

– А ты такой милый, когда кончаешь, – прошептала она и чуточку смутилась.

– Варенька, я люблю тебя. Ты моя. Я никуда тебя не отпущу.

Глава 7

Санкт-Петербург, Гатчина 1907 г.

– Откуда ты знаешь про Фрейда? – так же, с улыбкой, спросила она.

– Почему я не должен о нём что-либо знать? Я же всё-таки хоть немного, но учёный малый.

– Просто с этим Фрейдом вечно носится мой сумасшедший брат. Признавайся, ты всё-таки был недавно у него?

– Не был, – буркнул Михаил.

– Врёшь ведь…

– Сними лучше с себя корсет.

– Сниму. Где у тебя вода?

– Идём, я покажу тебе ванну. Правда, я не ручаюсь, что там есть горячая вода. Но думаю, что теплой должно быть вволю.

– Помоги мне расшнуровать корсет. Только обещай, что потом сумеешь помочь мне его надеть.

– Не сумею. Я никуда тебя не отпущу… И ты всё время теперь будешь ходить голая.

– Ну, конечно…

– Ты сомневаешься? Я не выпущу теперь тебя из моего дома.

– Ну и будет глупо, – она показала ему кончик розового языка. – Борисовы всё-таки потеряют меня. И поднимут страшный скандал.

– Будь по-твоему, моя мудрая змея… Я отпущу тебя, но только рано утром и, то ненадолго. Ты покажешься к ним и снова придёшь ко мне. Хорошо?

– Так, где твоя ванна?

– Она в моей спальне. Пойдём, я тебе покажу.

– А у тебя там и вправду никого нет?

– Дом пустой… Хоть кричи – нет никого.

– Эк, ты хорошо здесь устроился. Заманил меня в своё логово, словно разбойник, и при этом распустил всех слуг. Да ты же маньяк, Гладышев… Разве не так?

– Так… – с улыбкой отвечал он. – Я страшный маньяк, и ты ещё узнаешь, насколько я бываю жестоким. Сними же свой корсет.

– Тогда я останусь совсем голой. Принеси же мне хоть какой-нибудь халат или сорочку.

– Принесу, только сними с себя всё. Всё и до конца.

Через минуту она стояла перед ним полностью обнаженной.

– Варенька, ты настоящая королева. Ты просто божественно сложена.

Он с восторгом рассматривал крутые изгибы её талии, переходящие в широкие бёдра, торчащие молодые груди и плоский живот, ниже которого топорщились иссиня чёрные, невероятно густые волосы, покрывающие выпуклый лобок.

– Господи, какая она у тебя шикарная… Сколько волос… Девочка… Моя… Я всё это буду рассматривать. Очень близко. Слышишь? Я люблю рассматривать всё это с лампой.

– С лампой? – вспыхнула она. – Ну, уж нет. Ты точно маньяк.

– Варенька, я просто тонкий эстет.

– Знаешь, что эстет…

– Что? – улыбался он.

– Веди-ка меня лучше в ванну.

Они вышли в обнимку из кабинета и через тёмный холл проследовали до одной из уютных спален.

– Я не ошибся, – порадовался Гладышев. – Гордей и здесь навёл порядок и переменил белье. Ложись и отдыхай здесь, любимая.

– Спасибо, Миша. Но ты обещал мне ванну и тёплую воду.

– Конечно, – он толкнул боковую дверь, ведущую в уборную. – Ну, слава богу. Именно здесь Гордей и оставил чан с водой. Кстати, здесь есть душ и большой бак. В следующий раз я велю ему натаскать воды и нагреть его полностью.

– Ладно, обойдемся пока и кувшинами, – смеясь, отвечала она.

– Слушай, девочка моя, а ты же принимала сегодня ванну. Твоя подруга сообщила об этом на всеобщем чаепитии, – фыркнул он.

– Это не тактично и опрометчиво с её стороны, – Барбара покраснела. – Тем более при Анне Генриховне.

– Ну, почему же. Не знаю, как эта чопорная Анна Генриховна, а я, например, мысленно порадовался за то, что моя черноволосая змейка плещется в воде. Я даже невольно стал себе всё это представлять. Да, так, что мои фантазии имели риск быть обнаруженными под тонкой тканью парусиновых штанов. Но, к счастью, на мне была длинная рубаха и пиджак. А то, что ваша Анна Генриховна не разделяет моей радости, так это – её печаль.

– Она не любит меня, – тихо пожаловалась Барбара.

– Варенька, ну это же весьма логично и понятно.

– Почему? Я всегда бываю с ней мила, вежлива, и часто помогаю ей по дому и на кухне. А она всё равно меня тихо презирает. Иногда её недружелюбие выглядит столь явно, что у меня возникает жуткое желание сесть на поезд и уехать в Петербург. И если бы не все те обстоятельства, которые преследуют нас с Казимиром, я бы так и поступила. Но в гостиничном номере меня караулят шпики.

Она бегло глянула на Михаила:

– Прости, кажется, я сказала лишнее.

– Давай договоримся с тобою, что пусть не сразу, ибо я понимаю, что это почти невозможно, но ты станешь мне полностью доверять.

– Миша, доверие надо заслужить.

– Ну, хорошо, я не стану более пускаться в пустую риторику. Скажем иначе – я хотел бы всей душой, чтобы как можно скорее наступили бы те времена, когда ты станешь мне полностью доверять всё самое сокровенное. Как самому близкому другу.

– Ну, хорошо, – кивнула она. – Жизнь покажет…

И она скользнула за дверь, ведущую в уборную. А он замер в странной тишине, пытаясь хоть на минуту осмыслить всё то, что сейчас произошло между ними.

«Господи, неужели же это всё реально? Или я до сих пор сплю и вижу этот дивный сон? – он даже ущипнул себя за кисть руки. Боль, пронзившая запястье, была вполне себе настоящей. – Господи, а как же она горяча… Сколько в ней страсти… Это ли не мечта? Господи, а вдруг я ей не подойду? Вдруг у нее такой сильный темперамент, что меня ей станет мало? – страхи роились в его душе, подобно жирным арахнидам. – Сама встала задом. Сама потребовала сильного соития. Сама! Она явно не пуританского нрава. И как же бёдрами двигала. Вся истекала соками, стонала и требовала всё сильнее. Господи, а что если она живет с Казимиром лишь потому, что он половой гигант? Что если он только и может её удовлетворить? Тогда я пропал…»

Ему сделалось дурно. Он дважды прошелся по комнате.