Змея. Часть 1 - Лана Ланитова

– Ты не справедлива к дяде, – встрял в разговор её муж. – Я, например, тоже против всех новомодных излишеств в архитектуре. Я тоже привык к старине. Чтобы дорого, богато, да порядок был бы во всём, – хохотнул Борисов, грузно усаживаясь в широкое плетёное кресло, оставленное возле стола.

Видимо, это было его личное, самое объёмистое кресло.

«Кто бы сомневался, – не без сарказма подумал Гладышев. – Такому как ты, главное, чтобы пыльная думка под головой лежала, а над головой – позолота, да лепнина с ангелочками… Таким, как ты, лучше жилось во времена тотального рабства. Чтобы крепостные ходили за тобой на побегушках и кормили тебя, детину, из ложечки, да пятки на ночь чесали».

Разумеется, все эти колкости и ехидства он никогда бы не озвучил вслух. Вслух он лишь с умеренным и вежливым достоинством восхищался внутренним убранством огромной гостиной и прочих комнат. Борисов сразу не понравился ему. Почему? Он и сам не мог ответить на этот вопрос. Наверное, потому, что он посмел упомянуть о Казимире. Хотя… Отчего бы и нет?

Все расселись за столом и начали пить чай. Гладышев же в недоумении посматривал по сторонам.

– Вы, верно, потеряли Барбару? – поняла его взгляды Наталья. – Не переживайте, она скоро спустится. Она днём заснула. Потом вдруг решила принять ванну. Думаю, что сейчас уже выйдет наше «красное солнышко».

– Ванну? Сегодня? – Анна Генриховна с неудовольствием пожала плечами.

– Мама, ну что ты… Это же пустяки, – отчего-то покраснела Наталья.

В ответ её мать надменно отвернулась.

– Ну вот, легка на помине наша красавица.

В комнату впорхнула Барбара, одетая в тонкое бежевое платье, в мелкие цветочки. А на голове её красовались какие-то немыслимые каральки из заплетенных косичек. Это был не совсем русский стиль. В таком виде она сильно смахивала на мадьярку или словенку. А, может, она желала походить на польку. Ведь недаром её супруг был поляком.

От ревности к её мужу Гладышеву сделалось дурно. Он даже мысленно захотел расплести её дерзкие каральки и заплести их в косы, на русский манер.

«Господи, о какой же ерунде я думаю, – пронеслось в его голове. – Господи, как же она хороша. Эта длинная шея, на которую спускаются вольные и непослушные пряди волос, выбившиеся из общей прически. А эта матовая, смугловатая кожа. И глаза, глаза дикого оленя или глаза змеи. Конечно, змеи… Боже, ну что, за несносная девчонка…»

Он вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд Анны Генриховны. Ему показалось, что женщина раскусила его. Что ей сразу стала понятна причина его прихода. Она пила чай и то и дело бросала короткие, но пронзительные взгляды – то на Барбару, то на Гладышева.

– Михаил Алексеевич, угощайтесь нашими булочками. Это у нас Груня печёт. А мама ей помогает.

– Да, – хмыкнула Анна Генриховна. – Я, знаете ли, люблю иногда сама готовить. Сдоба неплохо у меня выходит, и варенье недурственно варю.

– Прекрасные булочки, – искренне хвалил Гладышев.

– Вы макайте их в сливки, – смягчившись, предложила она.

Когда хвалили её саму или результаты её рукоделия, мать Натальи менялась на глазах. Её цепкий и холодный взгляд на время оставил Барбару, словно паук любимую жертву. Вся эта немая игра взглядов многое открыла для Гладышева. Не зная всех тайн, он понял одно, что вероятнее всего, долгое присутствие Барбары слишком раздражает старую хозяйку. Как и большинство женщин, она с трудом терпела какую либо конкуренцию. Тем более такую, от которой ей всякий раз становилось дурно. В этой пожилой даме, как видно, не угасли былые страсти. В своём близком кругу она не желала терпеть соперниц – ни для себя, ни тем паче – для собственной дочери.

За столом текла обычная светская беседа, в течение которой Анна Генриховна живо интересовалась тем, здорова ли его матушка, ибо слышала о том, что она хворала. Она расспрашивала Гладышева и об отце, и об общих знакомых и родственниках. Он, стараясь быть вежливым и крайне учтивым, покорно отвечал почти на все её вопросы. А взгляд его пристальных глаз так и блуждал по прекрасному лику Барбары.

Расспросив о его родне, старая хозяйка перешла на расспросы об его собственной карьере и личной жизни. Он вновь терпеливо и степенно отвечал на её въедливые вопросы. И вздрогнул лишь тогда, когда она громко и настойчиво спросила его о супруге.

– Михаил Алексеевич, а когда же в Гатчину приедет ваша жена? – громогласно произнесла она и коротко глянула в сторону Барбары.

Он покраснел в ответ, но краем глаза увидел, что и Барбара нарочито отвела в сторону взгляд и постаралась сделать равнодушное лицо.

– Что вы спросили? Жена?

– Да. Когда к нам пожалует ваша супруга? Отчего вы приехали без неё?

– Она обязательно приедет, но позже, – оправившись от волнения, отвечал он. – Я ведь вплотную сейчас займусь ремонтом. Зачем ей дышать краской и известью?

– Она в положении?

– Нет, – покраснев, отвечал он.

– Мама, ну что ты допрашиваешь нашего гостя, – конфузливо отвечала Наталья. – Дай же ему нормально чаю попить.

– Дам-дам, – рассмеялась её мать. – Вы меня простите, Мишенька, за мое старушечье любопытство. Но у нас так редко бывают гости, чьих родителей я знала в детстве и молодости. Мне о многом хочется расспросить.

– Да, я с радостью готов ответить…

– Мишенька, а вы давно уже женаты? – не унималась старуха.

– Около пятнадцати лет.

– А сколько же у вас детишек?

– Пока ни одного, – притворно вздохнул Гладышев.

– Как это? – Анна Генриховна сделала круглые глаза.

– Ну, не дал господь нам детей.

– Ох, горе-то какое… – всплеснула руками старуха.

– Да, мы уже как-то свыклись.

– А вы привезите ко мне свою жену. Я отведу ее к одной нашей ведунье. Она живот ей выправит и пошепчет, что надо. А потом я в Никольскую церковь её свожу, и понесёт ваша супруга.

В ответ он лишь кивнул, краснея от внезапного стыда. Он всё еще смотрел в сторону Барбары, а та, внимательно слушая их разговор со старой женщиной, в волнении кусала нижнюю губу.

– Нет, я ведь серьезно говорю. Вези её как можно скорее к нам. Я помогу ей. Многие отсюда тяжелыми уезжали.

– Хорошо, я всё понял. Всенепременно привезу.

– Ну, хватит нам чаевничать! – прервала их беседу Наталья. – Давайте лучше я вам что-нибудь сыграю. А Барбара, может, споёт? – она вопросительно посмотрела на подругу.

– Наташенька, ты играй сама, а у меня сегодня нет настроения, чтобы петь.

– Барбара, ну ты же разучила новый романс? Сама ведь говорила?

– Пустяки, – смущенно отвечала Соболевская. – Он мне не нравится.

– Почему