Что несёт тьма - Дженна Вулфхарт

— Ты знала об экспериментах и все равно продолжала работать на Орден все эти годы?

Я невольно морщусь и опускаю глаза.

— Мне это не нравилось, но что я могла сделать? Они убеждали нас, что это необходимо, чтобы спасти наше небо.

— А тебе известно, что происходит с теми, над кем они ставят свои опыты? — спрашивает Гвенидд, и ее голос становится жестче. — Они становятся отступниками — потерянными, сломленными, ослепленными яростью и одержимыми жаждой плоти. От прежних себя в них почти ничего не остается, потому что Орден снова и снова вторгался в их разум, пока тот наконец не ломался.

Я резко втягиваю воздух. Да, я знала, что Орден проводит эксперименты, но всегда была уверена, что подобная участь уготована лишь их врагам — мятежникам, которых мы выслеживали и ловили. Испытывала ли я из-за этого чувство вины? Да. Но Серен и Лоури вновь и вновь убеждали меня, что без этого невозможно построить лучший мир, и я верила им.

Теперь я понимаю, насколько глубоко заблуждалась. Во всем.

— Мне жаль, — едва слышно произношу я. — Жаль, что я ничего не сделала, чтобы их остановить.

— Враг здесь Орден, а не она, — спокойно, но твердо говорит Талиесин. — Они ломали ее разум ничуть не меньше, чем разум отступников, и я не позволю вам возлагать на нее ответственность за их преступления.

Гетин молча делает шаг вперед и становится между мной, Риан и Гвенидд.

— Он прав. В этом нет ее вины, и меньше всего она виновата в том, что Орден сотворил с отступниками.

Гвенидд лишь сильнее щурится, но спорить не берется.

Талиесин скрещивает руки на груди и, откинувшись на спинку стула, спрашивает:

— Ну так что, вы хотите услышать, что еще мы нашли, или нет?

Он продолжает рассказ, подробно посвящая повстанцев во все, что нам удалось узнать о королевском военном лагере. Я глубже вжимаюсь в спинку стула, благодарная за ровный тембр его голоса и за то, что их внимание наконец переключилось. Но чувство вины никуда не исчезает и продолжает бередить рану, которая снова открылась в тот миг, когда я переступила через круг, выложенный из палок.

Почему это так глубоко меня задело? Сейчас я и сама едва могу это понять.

Вскоре совет подходит к концу, и Гетин помогает мне подняться со стула. Он тепло улыбается, прежде чем сказать:

— Тебе нужно поспать. Утром будем обсуждать дальнейшие планы.

— Не уверена, что меня вообще пригласят на это обсуждение.

— Из-за Гвенидд? — Он оглядывается через плечо туда, где она и Риан стоят рядом, негромко переговариваясь. — Не беспокойся о ней. Такой уж у нее характер.

Я едва заметно улыбаюсь.

— Я понимаю, почему она винит меня. А ты разве нет?

Он крепче сжимает мою руку.

— Они лгали тебе. А теперь послушай меня очень внимательно. Орден хочет, чтобы ты винила себя. Хочет, чтобы ты поверила, будто без Ордена ты никто. Пока ты сомневаешься и продолжаешь терзаться чувством вины, им гораздо легче снова вернуть тебя под свой контроль. Но, глядя на тебя, я вижу, что меньше всего ты хочешь снова оказаться у них в руках, позволить им победить. — Его голос опускается до яростного шепота. — Не позволяй им победить, Ангарад. Ты гораздо сильнее, чем думаешь.

Сердце гулко бьется в груди. Я едва знаю этого человека, но все же пересиливаю себя, вскидываю руки и крепко обнимаю его за шею, словно встретила давнего друга, которого не видела много лет. Он удивленно хмыкает, но почти сразу обнимает меня в ответ и бережно, но крепко прижимает к себе.

— Спасибо, — шепчу я ему на ухо.

Он кивает и делает шаг назад.

— Да не будут забыты боги.

Я склоняю голову набок. Это те же слова, что произносят в Ордене, только измененные: «Да не будут забыты звезды». Никогда прежде я не слышала этого приветствия в таком виде, но, полагаю, повстанцы хотели иметь как можно меньше общего с Орденом.

Бриок и Мейриг провожают нас до башни, а затем занимают свои посты у подножия лестницы. Проходя мимо, я не задаю вопросов. Я слишком устала, чтобы ломать голову над тем, почему повстанцы до сих пор считают необходимым держать нас под охраной.

На лестничной площадке мы с Талиесином останавливаемся у его двери. Мне так много хочется сказать, что слова застревают в горле. Я должна рассказать ему, зачем пришла. Он заслуживает знать правду, пусть даже уже догадался о многом.

Но после всего, что произошло сегодня, я не могу заставить себя разрушить то хрупкое доверие, которое только начало возникать между нами. Наш непрочный, осторожный союз. Если он узнает всю правду, то снова возненавидит меня. Я пришла, чтобы убить его, воскресить, а затем превратить в очередной эксперимент Ордена. По телу пробегает дрожь, и, несмотря на слова Гетина, меня вновь захлестывает острое отвращение к самой себе.

Поэтому, когда Талиесин останавливается передо мной в коридоре, с тревогой смотрит мне в глаза и спрашивает:

— Тебя что-то тревожит, Суинврайг?

Я улыбаюсь.

— Нет, просто устала. День выдался долгим и совершенно безумным.

— Хочешь поговорить об этом? — спрашивает он.

— Пожалуй, нет. Не сейчас. — Я отступаю к своей двери, и в моей походке неожиданно появляется чуть больше кокетливой непринужденности, чем мне хотелось бы. — Но, возможно, я увижу тебя в твоих снах.

На его губах появляется едва заметная улыбка.

— Если мне повезет.

Я сплю как убитая. Когда наконец открываю глаза, солнце уже поднялось высоко и, пробиваясь сквозь плотную пелену тяжелых туч, заливает руины тусклым светом. Должно быть, я проспала по меньшей мере до полудня. Каждая мышца ноет от усталости, голова остается тяжелой, словно сон лишь ненадолго притупил накопившееся изнеможение, но так и не сумел избавить меня от него.

Из окна башни открывается вид на руины, разбросанные по склонам, и Ядовитое море, мерцающее далеко внизу у подножия утесов. Чуть поодаль возвышаются несколько высоких каменных плит, а еще дальше, опасно накренившись, стоит полуразрушенная башня, ее зазубренные стены густо заросли мхом и лишайником.

Возле каменных глыб собралась небольшая группа людей. Они наблюдают, как двое сражаются на деревянных мечах, пригибаясь, уходя от ударов и легко лавируя среди развалин. Их лица блестят от пота, а до меня время от времени доносится глухой стук дерева о дерево и короткие одобрительные возгласы. Обхватив себя руками, я еще долго стою у окна, наблюдая за ними и позволяя этому простому, почти забытому ощущению привычной жизни