Что несёт тьма - Дженна Вулфхарт

Я молча сглатываю подступивший к горлу ком.

— Я не знаю, кто я для тебя, — говорит он после долгой паузы. — Но не собираюсь делать вид, будто для меня это ничего не значит.

Он отворачивается и теряется среди развалин крепости, а я остаюсь одна, судорожно вцепившись в край стены. Грудь сковывает тупая, тяжелая боль. Я глубоко вдыхаю, затем так же медленно выпускаю воздух, пытаясь справиться с дрожью, но ощущение такое, будто собственными руками вскрыла себе грудь и оставила сердце на растерзание.

Почему? Я ведь почти его не знаю. Он должен быть для меня чужим человеком.

Но я знаю, что это ложь.

Он давно перестал быть просто изгнанником, чья сила должна была внушать мне страх и отвращение. Нас связывает нечто, чего я не в силах понять, и именно поэтому то, что я ничего не помню, причиняет такую боль. Особенно тяжело страдать, когда не можешь объяснить даже самой себе, почему сердце разрывается на части. От бессилия хочется закричать и выплеснуть весь этот гнев в безмолвное небо, но вместо этого я лишь подтягиваю колени к груди и тихо плачу.

Когда слезы наконец иссякают, я еще несколько часов неподвижно сижу на полуразрушенной стене, съежившись под ледяными порывами ветра. Тепло Хеулвен едва достигает моего сознания, как и чей-то голос, зовущий меня по имени. Передо мной лишь иссиня-черный горизонт, медленно и безжалостно поглощающий все вокруг.

В В следующие несколько дней жизнь постепенно превращается в однообразную череду привычных занятий. С рассветом я просыпаюсь, сижу у костра с миской овсянки и слушаю Арианелл, которая с неизменным удовольствием рассказывает истории о кричащих мертвецах, которых ей довелось повстречать за эти годы. Потом молча берусь за любую работу, какую мне поручат. Вчера до ломоты в руках отмывала посуду, сегодня все утро штопала одежду, а теперь, когда вечер окончательно уступает место ночи, обхожу лагерь по периметру, собирая хворост для костра.

Со мной идет Гетин. Стоит ему улучить возможность выбраться из главного шатра, как он тут же ею пользуется. Он никогда не объясняет, почему при первой возможности уходит оттуда, но мне не нужны слова, чтобы понять причину.

Талиесина я тоже вижу каждый день, хотя теперь он кажется таким же недосягаемым, как звезды над головой. Он привел в лагерь Брин. Видимо, решил, что здесь наконец достаточно безопасно, чтобы больше не оставлять ее одну.

С охапкой хвороста в руках я миную последний поворот и направляюсь обратно к мерцающему вдалеке костру. Над огнем лениво вьется дым, который ветер то подхватывает, то вновь рассеивает в темноте.

Пока мы идем, Гетин осторожно касается моей руки.

— Терпеть не могу то, что сейчас скажу, но мне нужно кое о чем тебя попросить.

Я сбиваюсь с шага всего на одно мгновение, настолько короткое, что заметить его могла только я сама. Я знала, что этот разговор неизбежен, хотя ожидала, что его начнет Риан или Гвенидд. Пленник молчал, как я и ожидала. Как бы мало теперь ни значили любые обещания, рано или поздно за них все равно приходится платить.

— Все, что понадобится, Гетин, — отвечаю я.

— Бриок весь вечер допрашивал пленника, снова пытаясь вытянуть из него хоть какие-то сведения, — тихо говорит он. — Тем временем вернулись разведчики. Королевская армия все еще остается в лесу, но Гвенидд услышала, как один из солдат проговорился, что скоро они двинутся к побережью. Нам нужно выяснить, идут ли они сюда, Ангарад, и узнать это как можно скорее. — Он тяжело вздыхает. — Сегодня вечером Риан велела Талиесину прийти в шатер. Ты поможешь ему?

Я тяжело сглатываю.

— Я думала, ты против этого.

— Так и есть. — В его глазах вспыхивает боль. — Но если мы не заставим этого солдата говорить, завтра от лагеря может ничего не остаться.

Голос его звучит хрипло, но за этими словами я слышу куда больше, чем он произносит вслух. Он не думает, что лагерь может погибнуть. Он уверен, что так и случится. Если королевская армия доберется сюда, никто из нас не сможет ее остановить.

— А планы Ордена? — спрашиваю я. — Они ведь тоже имеют значение.

Он ненадолго замолкает.

— Конечно. Но люди, которые сейчас находятся здесь, для меня важнее. Если королевская армия вышла на наш след, нам придется уйти.

Я крепче прижимаю к себе охапку хвороста.

— Я сделаю все, что смогу. Но ты должен понимать, что пленник все равно может отказаться говорить то, что вам нужно услышать.

— Надеюсь, лед развяжет ему язык, — мрачно отвечает он.

В груди медленно разрастается дурное предчувствие. Лед может оказаться бессилен. Зато есть и другие способы сломить даже самую крепкую волю.

Мы сваливаем хворост у костра и направляемся к шатрам. Талиесин уже там вместе с Риан и Гвенидд. Задний полог приподнят и подвязан, открывая соседнее помещение. На стуле, туго стянутый веревками, безвольно обмяк дородный мужчина. Голова бессильно свисает на грудь, длинные, пропитанные потом волосы закрывают лицо, а земля под ним густо забрызгана кровью.

Значит, все уже началось.

Я хмурюсь.

— Что вы с ним сделали?

— С ним все в порядке, — резко бросает Гвенидд. — Не то чтобы этот ублюдок заслуживал твоего сочувствия.

— Он заговорил. Бриоку не понравилось то, что он услышал, — спокойно объясняет Риан.

Мой взгляд невольно останавливается на Талиесине. Последние несколько дней я старательно избегала смотреть на него дольше одного короткого взгляда. И все же, сама не понимая как, всегда знала, где он находится: сидит ли у костра, обходит лагерь по периметру или находится в стратегическом шатре.

Теперь он кажется недосягаемым, и я уже не знаю, можно ли вообще сократить это расстояние и стоит ли пытаться.

Так лучше, убеждаю я себя. Нам следовало разойтись еще тогда, с самой первой встречи в трактире.

Даже сейчас, когда он начинает говорить, он упорно избегает встречаться со мной взглядом, а его голос звучит глухо и опасно.

— Пленник услышал, что ты здесь, и принялся расписывать, как убьет тебя точно так же, как убил собственную Суинврайг. Во всех самых мучительных подробностях.

Кровь мгновенно отливает от моего лица.

— Что?

— Он и его дружки перебили своих Свинврагед, — бросает Бриок из глубины шатра, где сидит у задней стены и туго перематывает окровавленные кулаки полосами ткани. — Говорит, будто те плели против них заговоры и пытались погубить их в бою. Один, видишь ли, лишился ноги, другой глаза, а этот ублюдок едва не сдох от сепсиса. Вот они и решили, что во всем