Что несёт тьма - Дженна Вулфхарт

По телу вновь пробегает дрожь. Я поспешно отвожу взгляд, лишь бы не смотреть на него, и торопливо перевожу разговор на первое, что приходит в голову, лишь бы это не касалось крови, его прикосновений, моих губ или этого неожиданного слова.

— Ты говорил, что наша магия похожа. Но когда ты пользуешься своим льдом, ты ведь не теряешь воспоминания?

Его лицо едва заметно мрачнеет, и на мгновение мне кажется, что я невольно затронула старую рану.

Но спустя секунду он все же отвечает:

— Магия истощает меня, но не отнимает у меня память, как у тебя. По крайней мере, теперь. Мое детство исчезло из памяти. Годы после него тоже. Не знаю, почему это прекратилось и что изменилось, но теперь магия больше ничего у меня не отнимает. Даже то, что я предпочел бы забыть, память упрямо хранит.

Я долго всматриваюсь в его лицо.

— Я тоже не помню своего детства. Знаю лишь, что мой отец был пропойцей и я была ему не нужна. Потом меня забрала Серен.

Его взгляд становится внимательнее.

— Забрала?

— Спасла меня, — невольно исправляю собственные слова.

Он едва заметно усмехается.

— И ты до сих пор считаешь, что это было спасением?

Я тяжело вздыхаю и на несколько мгновений закрываю глаза.

— Нет. Наверное, уже нет.

Некоторое время мы просто сидим молча. Вокруг поскрипывают старые деревья, в подлеске шуршат мелкие зверьки, а где-то высоко в кронах едва слышно шелестит листва. Я достаю из рюкзака хлеб, который, несмотря на прошедшие часы, все еще хранит остатки тепла. Время от времени Талиесин выходит к тропе проверить, свободен ли путь, а затем возвращается обратно, и с каждым разом его лицо становится все более напряженным и замкнутым.

— Осталось всего несколько, — говорит он, когда возвращается после третьей вылазки.

К счастью, ждать приходится недолго. Последний свет окончательно померк, и над лесом раскинулось темное антрацитовое небо, такое же гладкое и бесшовное, как стены ониксовой гробницы. Я закидываю рюкзак на плечо и следую за Талиесином к поляне перед входом. Вокруг кольца из черепов бесцельно бродят лишь несколько отступников, не замечая нашего присутствия. Из узкой щели в стене доносится грохот камня и звериный рев. Проход уже почти сомкнулся. Кто-то вогнал в расщелину меч, пытаясь удержать створки, но вся гробница продолжает едва заметно дрожать, словно вот-вот захлопнется окончательно, навеки запечатав внутри всех, кто не успел выбраться.

Я невольно замедляю шаг. Кем бы ни были эти люди и что бы они ни совершили, такая смерть кажется слишком жестокой. Голод и жажда будут день за днем вытягивать из них силы, пока однажды они уже не смогут подняться на ноги.

И впервые мое прикосновение могло бы стать милосердием, а не проклятием.

— Мы не можем им помочь, — тихо говорит Талиесин, словно вновь прочитав мои мысли.

Я молча киваю и продолжаю идти вслед за ним по тропе, ведущей к далекому командному пункту повстанцев, оставляя позади существ, которые разорвали бы нас в ту же секунду, стоило нам переступить порог гробницы. Он прав. Мы действительно ничего не можем сделать. И все же оставить их здесь кажется неправильным, будто я отворачиваюсь от чего-то, чего не имею права предать.

В этот момент из-за деревьев к нам выскакивает Брин. Она приветствует Талиесина привычным ударом лапки по его сапогу, ловко взбирается ему на плечо и тут же принимается быстро стрекотать. Только теперь я начинаю понимать, что он без труда разбирает этот странный язык.

Пока он слушает, выражение его лица становится все мрачнее.

Внутри медленно разрастается тревога.

— Что случилось?

— Сегодня не Ночь Без Смерти, — тихо отвечает он. — Души умерших совсем рядом.

Талиесин зажигает факел, и внезапно вспыхнувшее пламя рокочет, словно далекий раскат грома. Тени беспокойно мечутся между деревьями, а воцарившаяся вслед за этим тяжелая тишина становится почти осязаемой, и вместе с ней где-то под ребрами медленно нарастает тревога. Еще совсем недавно лес жил привычными звуками: трещали ветки, шелестела листва, и по этим шорохам можно было понять, как лесные твари поспешно скрываются от незваных гостей, от нас. Теперь лес молчит. Животные давно разбежались.

Брин притихла на плече Талиесина, теснее прижавшись к нему и уткнувшись мордочкой ему в шею. Он уверенно идет вперед, пока отблески огня скользят по его лицу, а прищуренный взгляд внимательно выискивает тропу в темноте, словно стоит ему посмотреть на мертвецов достаточно сурово, и они оставят нас в покое. Я пристраиваюсь рядом, чувствуя, как рюкзак размеренно ударяется о спину с каждым шагом.

— Ты ведь уже сталкивался с ними раньше, верно? Расскажи, к чему мне готовиться. Во что именно мы сейчас ввязались?

— Они кричат до тех пор, пока ты не лишишься рассудка, — негромко отвечает он.

— Но причинить нам вред они ведь не способны?

— Физически нет. — Его взгляд становится тяжелее. — Но с тех пор, как они окружали меня в последний раз, прошло уже много месяцев, а во сне я до сих пор слышу их голоса.

— К счастью для меня, сны мне не снятся.

— Что? — Он хмурится. — Конечно, снятся.

— Может быть. Просто я никогда их не помню. Как и многое другое.

— Хм. С этим нужно что-то делать.

Он мельком смотрит на меня, и в отблесках факела особенно отчетливо проступают резкие черты его лица и та древняя сила, что таится в глубине его глаз. За все время, что я его знаю, она лишь считаные разы проявлялась так явно.

— Ничего тут не поделаешь, — тихо отвечаю я. — Такие вещи невозможно контролировать.

Он уже собирается что-то сказать, но в этот миг между деревьями проносится шепот, похожий на далекий крик, и от этого звука по коже на затылке пробегают мурашки. Я невольно замедляю шаг. Талиесин рядом со мной делает то же самое. Несколько мгновений спустя из глубины леса раздается новый вопль. Высокий, режущий слух звук пронзает тишину и резкой болью прошивает голову.

Я с силой втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы, едва удерживаясь от желания согнуться пополам, но заставляю себя выпрямиться. Ночь вновь разрывает очередной крик.

Этот голос мне знаком. Я слышу его всякий раз, когда поднимаю мертвецов. Его эхо еще долго звучит у меня в голове, пока я не теряю сознание. И каким бы страшным, каким бы безысходно скорбным он ни был, каждый раз, когда этот крик вновь прокатывается по лесу, внутри меня словно что-то успокаивается, будто его голос обращен не ко